О монографии профессора Б.М. Теплова

ВЕСТНИК АКАДЕМИИ ВОЕННЫХ НАУК

№ 3(20)/2007

КНИЖНЫЙ МИР

О монографии профессора Б.М. Теплова

В этом и последующих номерах «Вестника АВН» публикуется монография Б.М. Теплова «Ум полководца». Этот труд известного российского психолога Бориса Михайловича Теплова является одним из самых глубоких и талантливых исследований в области специфики военного интеллекта. С точки зрения выяснения соотношения военной науки и военного искусства, творение профессора Б.М. Теплова - это один из непревзойденных шедевров военно-исторической литературы. Ничего подобного в истории военно-теоретической мысли не существовало и не существует.

Ценность труда состоит еще и в том, что его основные положения базируются не просто на систематизации и обобщении ранее сделанных высказываний тех или иных авторитетов в прошлом, не на бесплодном теоретизировании на очень сложную тему, а на объективном исследовании прежде всего реальной полководческой деятельности наиболее выдающихся военачальников. Это позволяет приоткрыть и глубже заглянуть в истоки формирования умственных и волевых качеств у полководцев и лучше понять пути воспитания у офицерского состава высоких умственных и морально-волевых качеств, необходимых для проявления высокого уровня военного искусства в современных условиях. Следует признать, что именно эта сторона подготовки командного состава больше всего недооценивается в последние годы в вузах и в системе оперативной и боевой подготовки в войсках и на флотах. В связи с этим представляется весьма актуальной необходимость напоминания российскому военному сообществу об очень ценном, но, к сожалению, уже во многом забытом произведении Б.М. Теплова «Ум полководца».

Инициатором опубликования в «Вестнике Академии военных наук» монографии Б.М. Теплова является контр-адмирал В.Г. Лебедько. Редакция выражает ему благодарность и надеется, что настоящая публикация будет с интересом встречена нашими читателями.

Редакция

Б.М.ТЕПЛОВ,

психолог, действительный член

Академии педагогических наук РСФСР

УМ ПОЛКОВОДЦА

(Опыт психологического исследования мышления полководца по военно-историческим материалам)

1

В психологии вопросы мышления ставились обычно очень абстрактно. Происходило это отчасти потому, что при исследовании мышления имелись в виду лишь те задачи и те мыслительные операции, которые возникают при чисто интеллектуальной, теоретической деятельности. Большинство психологов - сознательно или бессознательно - принимало за единственный образец умственной работы работу ученого философа, вообще «теоретика». Между тем в жизни мыслят не только «теоретики». В работе любого организатора, администратора, производственника, хозяйственника и так далее ежечасно встают вопросы, требующие напряженной мыслительной деятельности. Исследование «практического мышления», казалось бы, должно представлять для психологов не меньшую важность и не меньший интерес, чем интерес исследования «мышления теоретического».

Неверно будет сказать, что в психологии вовсе не ставилась проблема «практического интеллекта». Она ставилась часто, но в другом плане. Говоря о «практическом интеллекте», разумели некий совсем особый интеллект, работающий иными механизмами, чем те, которыми пользуется обычное теоретическое мышление. Проблема «практического интеллекта» сужалась до вопроса о так называемом наглядно-действенном или сенсомоторном мышлении. Под этим разумелось мышление, которое, во-первых, неотрывно от восприятия, оперирует лишь непосредственно воспринимаемыми вещами и теми связями вещей, которые даны в восприятии, и, во-вторых, неотрывно от прямого манипулирования с вещами, неотрывно от действия в моторном, физическом смысле этого слова. В такого рода мышлении человек решает задачу, глядя на вещи и оперируя ими.

Понятие наглядно-действенного мышления - очень важное понятие. Крупнейшим приобретением материалистической психологии является установление того факта, что и в филогенезе, и в онтогенезе генетически первой ступенью мышления может быть наглядно-действенное мышление.

 «Интеллектуальная деятельность формируется сначала в плане действия; она опирается на восприятие и выражается в более или менее осмысленных целенаправленных предметных действиях. Можно сказать, что у ребенка на этой ступени (имеются в виду первые годы жизни. - Б.Т.) лишь «наглядно-действенное мышление или «сенсомоторный интеллект» (Рубинштейн, 37, стр. 315).

Очевидно, однако, что понятие сенсомоторного интеллекта не имеет прямого отношения к тому вопросу, с которого мы начали, к вопросу об особенностях практического мышления. Человек, занятый организационной работой, решает стоящие перед ним задачи, опираясь вовсе не на непосредственное восприятие вещей и прямое манипулирование с ними. Самые объекты его умственной деятельности - взаимоотношения групп людей, занятых в каком-либо производстве, способы руководства этими группами и установления связи между ними и т. п. - таковы, что они едва ли поддаются непосредственному восприятию и уже во всяком случае не поддаются физическому, моторному оперированию с ними. Скорее уж можно предположить сенсомоторный интеллект у ученого-экспериментатора в области, например, физики или химии, чем у практика-администратора. Участие в мышлении восприятия и движения различно в разных конкретных видах деятельности, но степень этого участия никак не является признаком, отличающим практическое мышление от теоретического.

Отличие между этими двумя типами мышления нельзя искать в различиях самих механизмов мышления, в том, что тут действуют «два различных интеллекта». Интеллект у человека один и едины основные механизмы мышления, но различны формы мыслительной деятельности, поскольку различны задачи, стоящие в том и другом случае перед умом человека. Именно в таком смысле можно и должно говорить в психологии о практическом и теоретическом уме.

Различие между теоретическим и практическим мышлением заключается в том, что они по-разному связаны с практикой; не в том, что одно из них имеет связь с практикой, а другое нет, а в том, что характер этой связи различен.

Работа практического мышления в основном направлена на разрешение частных конкретных задач - организовать работу данного завода, разработать и осуществить план сражения и т. п., - тогда как работа теоретического мышления направлена в основном на нахождение общих закономерностей - принципов организации производства, тактических и стратегических закономерностей и т. п.

«От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике - таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности», -писал Ленин (21, стр. 146-147). И в другом месте: «Движение познания к объекту всегда может идти лишь диалектически: отойти, чтобы вернее попасть - отступить, чтобы лучше прыгнуть (познать)» (там же, стр. 261).

Работа теоретического ума сосредоточена преимущественно на первой части целостного пути познания: на переходе от живого созерцания к абстрактному мышлению, на (временном!) отходе, отступлении от практики. Работа практического ума сосредоточена главным образом на второй части этого пути познания: на переходе от абстрактного мышления к практике, на том самом «верном попадании», прыжке к практике, для которого и производится теоретический отход.

И теоретическое, и практическое мышление связано с практикой, но во втором случае связь эта имеет более непосредственный характер. Работа практического ума непосредственно вплетена в практическую деятельность и подвергается непрерывному испытанию практикой, тогда как работа теоретического ума обычно подвергается практической проверке лишь в своих конечных результатах. Отсюда та своеобразная «ответственность», которая присуща практическому мышлению. Теоретический ум отвечает перед практикой лишь за конечный результат своей работы, тогда как практический ум несет ответственность в самом процессе мыслительной деятельности. Ученый-теоретик может выдвигать разного рода рабочие гипотезы, испытывать их, иногда в течение очень длительного срока, отбрасывать те, которые себя не оправдали, заменять их другими и т. д. Возможности пользоваться гипотезами у практика несравнимо более ограничены, так как проверяться эти гипотезы должны не в специальных экспериментах, а в самой жизни, и - что особенно важно - практический работник далеко не всегда имеет время для такого рода проверок. Жесткие условия времени - одна из самых характерных особенностей работы практического ума.

Сказанного уже достаточно, чтобы поставить под сомнение одно распространенное убеждение, а именно убеждение в том, что наиболее высокие требования к уму предъявляют теоретические деятельности: наука, философия, искусство. Кант в свое время утверждал, что гений возможен только в искусстве. Гегель видел в занятии философией высшую степень деятельности разума. Психологи начала XX века наиболее высоким проявлением умственной деятельности считали, как правило, работу ученого. Во всех этих случаях теоретический ум рассматривался как высшая, возможная форма проявления интеллекта. Практический же ум, даже на самых высоких его ступенях - ум политика, государственного деятеля, полководца, - расценивался с этой точки зрения как более элементарная, более легкая, как бы менее квалифицированная форма интеллектуальной деятельности.

Это убеждение глубоко ошибочно. Если различие между практическим и теоретическим умами понимать так, как это сделано выше, то нет ни малейшего основания считать работу практического ума более простой и элементарной, чем работа ума теоретического. Да и фактически высшие проявления человеческого ума мы наблюдаем в одинаковой мере и у великих «практиков», и у «великих» теоретиков. Ум Петра Первого ничем не ниже, не проще и не элементарнее, чем ум Ломоносова.

Мало того. Если уж устанавливать градации деятельностей по трудности и сложности требований, предъявляемых к уму, то придется признать, что с точки зрения многообразия, а иногда и внутренней противоречивости интеллектуальных задач, а также жесткости условий, в которых протекает умственная работа, первые места должны занять высшие формы практической деятельности. Умственная работа ученого, строго говоря, проще, яснее, спокойнее (это не значит «легче»), чем умственная работа политического деятеля или полководца. Но, конечно, установление такого рода градаций - дело в значительной мере искусственное. Главное не в них, а в том, чтобы полностью осознать психологическое своеобразие и огромную сложность, и важность проблемы практического мышления.

 Проблема эта впервые была поставлена еще Аристотелем в его незаслуженно забытом психологами учении о «практическом уме». Мышление, для Аристотеля, направлено на познание всеобщего. Это познание осуществляется с помощью теоретического ума. Но практическая деятельность «всегда касается частного», и в ней перед человеческим интеллектом ставится особая задача: применение знания всеобщего к частным случаям. Эту задачу решает «практический ум», который «направлен на деятельность» и поэтому «должен иметь оба вида знания», т. е. и знание общего, и знание частного (2, VI, 8). Здесь перед нами одно из тех противоречий, которые так характерны для Аристотеля. В принципе он считал, что высшей способностью и высшей добродетелью человека является «теоретический ум», но в конкретном анализе психологических фактов он приходил к выводу, что работа «практического ума» в известном смысле сложнее, так как она предполагает и знание общего, и знание частного. Учение о «практическом уме» является одной из тех страниц психологии Аристотеля, которые не потеряли значения и в настоящее время. В дальнейшем мне придется еще касаться некоторых мыслей, развивавшихся Аристотелем в этой связи.

В последующей истории психологии проблема практического ума затрагивалась лишь эпизодически. Так обстояло дело вплоть до второго десятилетия XX века, когда термины «практическое мышление» и «практический интеллект» стали обычными на страницах психологических исследований. Под ними, однако, как я уже говорил, разумели вовсе не работу ума в условиях практической деятельности, а только вопрос о так называемом наглядно-действенном или сенсомоторном мышлении. Смешение практического ума с наглядно-действенным мышлением в сильной мере способствовало укреплению ложного взгляда на практический ум как на более «низкую» форму умственной деятельности.

Более глубокая постановка вопроса о практическом уме, преодолевающая ограниченность традиционной его трактовки, намечается в советской психологии. Это показано, например, в книге С.Л. Рубинштейна «Основы общей психологии». Касаясь вопроса о «мыслительных операциях, непосредственно включенных в ход практического действенного разрешения задач», автор указывает, что эти операции выдвигают некоторые «специфические требования, отличные от требований, предъявляемых задачей при обобщенном теоретическом решении». Так, например, они требуют «более изощренной наблюдательности и внимания к отдельным, частным деталям, предполагая умение использовать для разрешения задачи в частном случае то особенное и единичное в данный проблемной ситуации, что не входит полностью и без остатка в теоретическое обобщение; они требуют также умения быстро переходить от размышления к действию и обратно» (37, стр. 308. Курсив мой. - Б.Т.). Здесь отмечен целый ряд особенностей, действительно характерных для практического ума, но этот перечень далеко не полный, да и не претендует быть таковым. Вопрос о практическом уме только ставится еще в психологии, и путь к его разрешению лежит через детальное изучение особенностей умственной работы человека в различных конкретных областях практической деятельности.

Деятельность полководца предъявляет исключительно высокие требования к уму. Совершенно прав был Клаузевиц, когда писал: «На высшем посту главнокомандующего умственная деятельность принадлежит к числу наиболее трудных, какие только выпадают на долю человеческого ума» (14, т. I, стр. 118).

В то же время ум полководца является одним из характернейших примеров практического ума, в котором с чрезвычайной яркостью выступают своеобразные черты последнего. Изучение умственной работы полководца представляет поэтому не только практический интерес, но и большое значение с точки зрения построения психологии мышления. В настоящее время делается попытка наметить первые, ориентировочные шаги этого изучения.

2

Принято думать, что от полководца требуется наличие двух качеств - выдающегося ума и сильной воли (причем под словом «воля» разумеется очень сложный комплекс свойств характера: сила характера, мужество, решительность, энергия, упорство и т. п.). Эта мысль совершенно бесспорная.

Наполеон в свое время внес в нее новый важный оттенок: не в том только дело, что полководец должен иметь и ум, и волю, а в том, что между ними должно быть равновесие, что они должны быть равны. «Военный человек должен иметь столько же характера, сколько и ума» (29, стр. 320). Дарование настоящего полководца он сравнивал с квадратом, в котором основание - воля, высота - ум. Квадрат будет квадратом только при том условии, если основание равно высоте; большим полководцем может быть только тот человек, у которого воля и ум равны. Если воля значительно превышает ум, полководец будет действовать решительно и мужественно, но мало разумно; в обратном случае у него будут хорошие идеи и планы, но не хватит мужества и решительности осуществить их (см. 51, зап. 4-5/ХН1815Г.).

Наполеоновская «формула квадрата» имела большой успех: цитируют ее постоянно. При этом идут дальше и ставят такого рода вопрос. Так как «равновесие в природе встречается редко» (Драгомиров, 10, т. 2, стр. 394), то в большинстве случаев придется мириться с тем, что дарование полководца окажется не квадратом, а прямоугольником, придется мириться с тем, что равновесие, являющееся идеалом, будет нарушено. Что же надо признать более желательным: нарушение равновесия в сторону воли или с преобладанием ума?

Мне не приходилось встречать в литературе случаев, когда этот вопрос решался бы в пользу ума. Обычно сам этот вопрос ставится для того, чтобы развернуть учение о примате воли в деятельности полководца. Чрезвычайно типичной является в этом отношении точка зрения Драгомирова. По его мнению, «из всех деяний человеческих война есть дело в значительной степени более волевое, чем умовое». «Каким бы план ни был гениален, он может быть совершенно испорчен исполнением, а исполнение лежит в области воли, если не исключительно, то в несравненно большей мере, чем в области ума. Самые невероятные подвиги совершены почти одной волей: пример - переход Суворова через Альпы в 1799 году» (10, т. 2, стр. 170-171).

Не давая еще общей оценки этой точке зрения, укажу попутно, что здесь имеет место одно очень распространенное заблуждение. Функцией ума считается выдумывание планов, функцией воли - исполнение их. Это неверно. Исполнение плана требует ума не меньше, чем воли. А с другой стороны, в деятельности полководца задумывание плана обычно не отделимо от его исполнения. В этом одна из самых важных особенностей интеллектуальной работы полководца.

Такое понимание взаимоотношения между «умовым» и «волевым» началом в работе полководца привело Драгомирова к одной важной ошибке в оценке Суворова, которого он в других отношениях понимал и безмерно любил. «Не только современники, - писал Драгомиров,  - но и потомки современников Суворова считали его рубакой и ничем более, а ученые критики даже с кафедры проповедовали, что для военного искусства он ничего не сделал. И они были правы с умовой точки зрения: как носитель воли в высочайшем ее проявлении он хитрыми планами никогда не задавался и всегда побеждал. Его заслуга в военном искусстве в том и заключается, что никто яснее его не показал всего значения воли в военном деле» (10, т. 2, стр. 172).

Тот взгляд на Суворова, о котором говорит Драгомиров, чрезвычайно распространен, особенно у нерусских авторов. Он освящен авторитетом Наполеона, сказавшего, что у Суворова была душа великого полководца, но не было головы такового. Высказывающие этот взгляд совершенно не правы: Суворов обладал гениальным военным умом, и никакой диспропорции между умом и волей у него не было.

В чем же причина распространения этого взгляда, оказавшего влияние даже и на Петрушевского, исследователя, больше всего поработавшего над биографией Суворова (34, стр. 755)? Таких причин, как мне кажется, несколько.

Во-первых, недооценка ума Суворова объясняется условиями, в которых Суворову приходилось действовать. Вплоть до итальянской компании 1799 года он никогда не являлся в роли главнокомандующего, а в итальянской компании он был постоянно связан пресловутым гофкригератом, и власть его по отношению к австрийским генералам была далеко не полной. Поэтому стратегический план Суворова никогда не мог проявиться во всей своей мощи, и только вдумчивое исследование его работы показывает, сколь безгранично велики были его возможности.

Во-вторых, Суворов обладал такой, по выражению Петрушевского, «ужасающей силой воли», такой нечеловеческой энергией, «для человека мягких свойств не совсем даже вразумительной» (34, стр. 750, 756), что эти свойства его личности заслоняли все другие, менее способные эмоционально потрясать.

В-третьих, ум Суворова являлся самым ярким и законченным образцом военного ума, и у него более чем у кого-нибудь другого выявились специфические особенности военного мышления. Тот факт, что он «не задавался хитрыми планами», говорит о силе, а никак не о слабости его интеллекта. Создавать на войне «простые» планы, ведущие, однако, к победе, несравненно труднее, чем придумывать планы хитроумные. Лишь подлинно большие полководцы умеют сохранять простоту и ясность мысли в сложнейших условиях военной обстановки. Легко понять, что лица, подходившие к оценке Суворова с обычным пониманием ума, как прежде всего теоретического интеллекта, не находили у него того, что искали, и поэтому все то, чем был силен великий русский полководец, относили за счет воли, характера, мужества. Наполеон, конечно, в эту ошибку впасть не мог; он то прекрасно понимал, что представляет собой ум военачальника. Его оценка Суворова, сильно повлиявшая и на оценки других, объясняется, с одной стороны, тем, что он мало знал деятельность Суворова, а с другой, - тем, что он, вероятно, не очень и стремился в этом случае к беспристрастности суждения.

Итак, Суворов никак не может служить подтверждением теории о примате воли над разумом в даровании большого полководца.

Некоторую опору для этой теории дал сам Наполеон, высказавший однажды следующее: «Люди, имеющие много ума и мало характера, меньше всего пригодны для этой (военной) профессии. Лучше иметь больше характера и меньше ума. Люди, имеющие посредственный ум, но достаточно наделенные характером, часто могут иметь успех в этом (военном) искусстве» (29, стр. 320). Чтобы правильно понимать смысл этого высказывания, не надо забывать, что непосредственно перед и после только что цитированных фраз стоят ранее приводившиеся утверждения о том, что подлинные полководцы характеризуются равновесием между умом и характером. Но, как бы там ни было, Наполеон сказал, что если этого равновесия нет, то лучше иметь больше характера, чем ума.

Мне думается, что это положение и для Наполеона вовсе не имело всеобщего значения. Смысл его скорее всего следующий: мне, Наполеону, предпочтительнее иметь в качестве помощников лиц с недостатком ума, чем с недостатком воли. Со своей точки зрения Наполеон был, конечно, прав. Он вообще предпочитал сам думать за своих подчиненных и поэтому прекрасно мог довольствоваться генералами, которые особым умом не блистали. Генерал же, отличающийся глубочайшим умом, но недостаточно активный, храбрый и решительный, сильный в замыслах, но слабый в исполнении, такой генерал был Наполеону, безусловно, не нужен.

Этим и объясняется, что некоторых из своих маршалов он прямо характеризует как лиц неумных, но отличающихся выдающимся мужеством и характером, тогда как никому из своих сотрудников он не давал обратной характеристики: таких военных сотрудников у него не было и быть не могло. Из числа маршалов крайним примером не равновесия в пользу воли был маршал Мюрат; в меньшей мере - Ней. Вот некоторые из высказываний Наполеона о них: «Для Мюрата и Нея было невозможно быть не храбрым, но головы у них было мало, особенно у первого» (51, зап. 4-5/ХП 1815 г.). «Ней - самый храбрый из людей, но этим и ограничиваются его дарования» (51, зап. 8-9/ХП 1815 г.). «Мюрат имел очень много мужества и очень мало ума. Слишком большое различие между этими двумя качествами объясняет его целиком. Трудно, даже невозможно, было быть храбрее Мюрата и Ланна. Мюрат и остался только храбрым. Ум Ланна вырос до уровня его мужества, он стал гигантом» (51, зап. 13-14/VII 1816 г.). В другой раз ту мысль по поводу Ланна Наполеон выразил так: «У Ланна мужество сначала преобладало над умом; но у него ум с каждым днем возрастал, приближаясь к равновесию; он стал очень высоким ко времени его гибели. Я взял его пигмеем, потерял гигантом» (51, зап. 4-5/ХП 1815 г.). Последние замечания о Ланне очень поучительны. Полководцы типа Мюрата, храбрее которых невозможно быть, но у которых очень мало ума, - пигмеи по сравнению с гигантами, имеющими ум, равный их великому мужеству. Да и в самом деле: Мюрат великолепно вел конницу в атаку, он был единственный в своем роде «entraineur de cavalerie», но какой же он был полководец?

Таким образом, то высказывание Наполеона, которым любят подкреплять учение о примате воли у полководца, относится вовсе не к самостоятельно действующим полководцам, а лишь к простым «исполнителям». Формально прав был Клаузевиц, указывающий на то, что относительная роль ума в деятельности военачальника зависит от высоты занимаемого им поста. На низших постах «умственная деятельность проста и легка», здесь «простой рассудок будет достаточен», тогда как «на высшем посту главнокомандующего умственная деятельность принадлежит к числу наиболее трудных, какие только выпадают на долю человеческого ума» (14, т. I, стр. 118 и т. И, § 593).

Учение о примате воли у полководца всегда находило себе опору в том, что такие волевые качества, как мужество, решительность, энергия и т. д., гораздо более эффективны, сильнее импонируют, чем достоинства «умовые» (если воспользоваться любимым словом Драгомирова). Наполеон в высказываниях, содержащих прямую самооценку, очень любил подчеркивать у себя именно эти волевые качества. Он называл себя «человеком, характер которого стоит целой армии» (53, т. IV, стр. 614), говорил, что «смотрит на себя, как на самого смелого в деле войны человека, который когда-либо существовал» (51, зап. 10/XI 1816 г.). Основываясь на такого рода высказываниях, Тарле имел основание написать о Наполеоне: «Сам он ценил в себе основное, по его мнению, качество, которое, как он утверждал, важнее всего и незаметнее всего: железная воля, твердость духа и та особая храбрость, которая состоит... в том, чтобы взять на себя целиком самую страшную, самую тяжелую ответственность за решение. Выигрывает сражение не тот, кто придумал план битвы или нашел нужный выход, а тот, кто взял на себя ответственность за его выполнение» (39, стр. 391-392). Может быть, это и верно в каком-то специальном контексте, но, во всяком случае, очень односторонне. И бесспорно, что сам Наполеон вовсе не думал, что главная его сила заключалась только в готовности «брать на себя ответственность». Поучительно с этой точки зрения продумать наполеоновские «Замечания о военных действиях кампании 1796 и 1797 гг. в Италии» (29, стр. 261-282), содержащие критические соображения о действиях своих бывших противников и объяснение некоторых своих действий. Читая эти «Замечания», получаешь впечатление, что имеешь дело с полководцем, основные черты которого вовсе не смелость и решительность, а прежде всего - осторожность, предусмотрительность и тончайший расчет. Говоря в терминах «формулы квадрата», он явно подчеркивает здесь значение высоты, т. е. ума, может быть даже в ущерб основанию, т. е. воле. Автор «Замечаний» выступает перед читателями как полководец скорее интеллектуального, чем волевого типа. Сейчас нам не важно, был ли он на самом деле таковым (я еще вернусь к этому вопросу). Важно лишь то, что он хотел подчеркнуть, показать именно умственную сторону своей деятельности, вовсе оставив в тени волевые моменты. Мне думается, что такая направленность целой работы, являющейся результатом долгих размышлений, многократных переделок, тщательных исправлений (см. рассказы Лас Каза и Монтолона о том, как Наполеон работал над трудами, посвященным его кампаниям: 51, зап. 1-3/Х 1815 г.; 18-19/ХП 1815 г.; 52, т. I, стр. 231), говорит больше, чем отдельные эффективные фразы, брошенные по тому или иному поводу.

Итак, нет никаких оснований думать, что Наполеон в самом себе ценил прежде всего и больше всего волевые качества, отводя на задний план интеллектуальные моменты.

3

Обычное понимание проблемы «ум и воля полководца» имеет в основе своей одну чрезвычайно важную ошибку. Ум и воля рассматриваются, как две разные способности, как две - пользуясь любимым выражением древних греков - «части души». Признается, конечно, влияние их друг на друга, зависимость работы ума от волевых качеств человека и наоборот, но все же предполагается, что каждая из этих способностей может функционировать и сама по себе, независимо от другой, что полководец может совершенствовать свою умственную работу, не прибегая к помощи воли, или осуществлять свои волевые функции, не беспокоя ума или даже не имея его вовсе. Предполагается - и это наиболее важно для темы моей работы, - что можно иметь хороший и даже выдающийся ум полководца, не имея, однако, соответствующих волевых качеств: решительности, мужества, твердости и т. п.

Первым, предложившим деление всех психических способностей на два класса: познавательные способности и движущие способности (способности чувствования, желания и действия), был Аристотель (I, II, 9 433 а). От него ведет свое начало противопоставление ума и воли. Но, очень прочно усвоив это аристотелевское деление, психология, как я уже говорил, прошла мимо одного из важнейших понятий аристотелевского учения о душе, того понятия, которое уничтожает возможность разрыва между умом и волей, мало того, понятия, в котором осуществляется подлинное единство воли и ума. Я имею в виду уже знакомое нам понятие «практического ума».

Задаваясь вопросом, что является двигателем волевого действия, Аристотель приходит к выводу, что таковым не может быть ни стремление само по себе («ведь владеющие собой, хотя могут иметь стремление и охоту к чему-нибудь, но совершают действия не под влиянием стремления, а следуют предписаниям разума»), ни ум сам по себе («ведь теоретический ум не смыслит ничего, относящегося к действию, и не говорит о том, чего следует избегать и чего надо домогаться»). Подлинным двигателем волевого действия является «ум и стремление» или «разумное стремление». «Ум не приводит в движение без стремления», но «обе способности - ум и стремление - обуславливают движение» (I, II, 9-10). Вот это-то единство ума и стремления Аристотель и называет волей, с одной стороны, практическим умом - с другой. Практический ум есть «способность к деятельности, направленной на человеческое благо и осуществляющейся на основе разума» (2,VI, 5).

Интересно отметить, что, продолжая дальше анализ волевого действия, Аристотель выдвигает еще одно понятие, более высокое, если так можно выразится, чем понятие воли. Он обозначает его словом, которое по-русски можно перевести словами «решение» или «намерение». Решение не тождественно с волей. «Решение никогда не имеет дела с невозможным, и если бы кто сказал, что он решил сделать невозможное, то он показался бы дураком. Воля же может касаться и невозможного... и того, что не в нашей власти, например, чтобы актер или атлет одержал победу; но ни у кого не возникает решения относительно подобного, а лишь относительно того, что, как он думает, в его власти» (2, III, 4). Решение Аристотель определяет, как «взвешенное (или обдуманное) стремление к тому, что в нашей власти» (2, III, 5), или, еще короче, как «стремящийся разум» (2, VI, 2).

С точки зрения интересующего нас вопроса можно сказать: для Аристотеля практический разум есть одновременно и ум, и воля; его своеобразие как раз и заключается в единении ума и воли.

Ум полководца является одной из конкретных форм «практического ума» в аристотелевском смысле этого термина; его нельзя понимать как некий чистый интеллект; он есть единство интеллектуальных и волевых моментов.

Когда говорят, что какой-либо военачальник имеет выдающийся ум, но лишен таких волевых качеств, как решительность или «моральное мужество», то это значит, что и ум у него не тот, который нужен полководцу. Подлинный «ум полководца не может быть у человека безвольного, робкого и слабохарактерного».

«Стихия, в которой протекает военная деятельность, - это опасность» (Клаузевиц, 14, т. I, стр. 40). «Бой порождает стихию опасности, в которой все виды военной деятельности пребывают и движутся, как рыбы в воде, как птицы в воздухе» (там же, 14, т. 1, стр. 108). В этой «стихии опасности» работает ум полководца, и психологический анализ не может пройти мимо этого обстоятельства.

Принято думать, что в состоянии серьезной опасности, где имеется повод для возникновения страха, качество и продуктивность умственной работы понижаются. Тот же Клаузевиц писал: «Человеческой природе свойственно, чтобы непосредственное чувство большой опасности для себя и для других являлось помехой для чистого разума» (14, т. II, § 569).

Но Клаузевиц достаточно хорошо понимал природу войны, чтобы не знать, что такого рода снижение умственных возможностей в опасной ситуации вовсе не является неизбежным. Он знал, что у всякого хорошего воина, а тем более у всякого большого полководца, дело обстоит как раз наоборот, обостряет работу ума. «Опасность и ответственность не увеличивают в нормальном человеке свободу и активность духа, а наоборот, действуют на него удручающе, и поэтому, если эти переживания окрыляют и обостряют способность суждения, то, несомненно, мы имеем дело с редким величием духа» (14, т. II, стр. 305).

В чем Клаузевиц бесспорно прав, так это в том, что такое поведение свидетельствует действительно о величии духа. Без такого величия духа не может быть и большого полководца. Прав Клаузевиц и тогда, когда он непосредственно связывает то «состояние», которое «называется военным талантом», со способностью сохранять верность суждений в наиболее опасных и затруднительных обстоятельствах (14, т. И, § 588-591). Без такой способности никакой военный талант немыслим.

В традиционной психологии принято относить страх к числу эмоций астенических, т. е. понижающих жизнедеятельность. Отсюда, естественно, делался вывод, что страх всегда должен действовать угнетающе на психическую деятельность и тем более на интеллектуальную работу. Допустим, что это так. Однако страх вовсе не является единственно возможной реакцией на опасность. Страх вовсе не является чем-то естественно неизбежным, первичным, с чем бороться можно лишь голосом разума, привычки и т. п. Опасность может совершенно непосредственно вызывать эмоциональное состояние астенического типа, положительно окрашенное, т. е. связанное со своеобразным наслаждением и повышающее психологическую деятельность.

Есть упоение в бою.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертье может быть залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог

(Пушкин А.С.).

Такое состояние прекрасно было известно величайшему из психологов войны Л.Н. Толстому. О нем говорит он в следующих строчках из «Севастополя в декабре»:

«Но зато, когда снаряд пролетел, не задев вас, вы ожидаете, и какое-то отрадное невыразимо приятное чувство, но только на мгновение овладевает вами, так что вы находите какую-то особенную прелесть в опасности, в этой игре с жизнью и смертью; вам хочется, чтобы еще и еще и поближе упало около вас ядро или бомба» (42).

Глубже и тоньше передано это состояние в описании переживаний капитана Тушина во время Шенграбенского дела:

«Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось все веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным местом. Несмотря на то, что он все помнил, все соображал, все делал, что мог делать самый лучший офицер в его положении...» (41, т. I, ч. 2, гл. XX).

Такого же рода состояние имел в виду Фурманов в следующем отрывке из «Чапаева»:

«И Чапаев, закаленный боец, и Федор, новичок, - оба полны были теперь этим удивительным состоянием. Не страх это и не ужас смерти, это - высочайшее напряжение всех духовных струн, крайнее обострение мыслей и торопливость - невероятная, непонятная торопливость. Куда надо торопиться, так вот особенно спешить - этого не осознаешь и не понимаешь, но все порывистые движения, все твои слова, обрывочные и краткие, быстрые и чуткие взгляды - все говорит о том, что весь ты в эти мгновения - стихийная торопливость» (45, гл. VI).

Нередко думают так: состояние смертельной опасности, неотделимое от боевой обстановки, неизбежно вызывает эмоцию страха (т. е. некоторую отрицательную эмоцию); люди храбрые, мужественные умеют, однако, побеждать эту эмоцию и владеть собой: это достигается силою разума, чувства долга и т. п.; большое значение имеет привычка.

Конечно, у многих дело обстоит именно так, но далеко не у всех. Если бы опасность неизбежно вызывала отрицательную и мучительную эмоцию страха, то боевая обстановка, связанная с величайшей опасностью, могла бы содержать чего-то влекущего к себе, притягивающего, дающего «упоение» и «неизъяснимые наслаждения». Человек, владеющий собой и привыкший переживать опасные ситуации, мог бы выработать в себе более или менее выдержанное отношение к ним, но откуда могло бы взяться у него переживание «особенной прелести опасности» и «высочайшее напряжение всех духовных струн»? Страх - согласно обычному словоупотреблению - эмоция угнетающая. Даже и полная победа над страхом может сама по себе дать в самом лучшем случае только нормальное психическое состояние и отсутствие мучительных переживаний.

Но в том-то и дело, что «нормального» состояния в бою не бывает и быть не может. Не может быть в боевой обстановке и «спокойного» состояния в буквальном смысле этого слова. Совершенно правильно писал Фурманов: «Спокойных нет, это одна рыцарская болтовня, будто есть совершенно спокойные в бою, под огнем, - этих пней в роду человеческом не имеется. Можно привыкнуть казаться спокойным, можно держаться с достоинством, можно сдерживать себя и не поддаваться быстрому воздействию внешних обстоятельств - это иной вопрос. Но спокойных в бою и за минуты перед боем нет, не бывает и не может быть» (45, гл. VI).

Вопрос не в том, переживает человек в бою эмоцию страха или не переживает никакой эмоции, а в том, переживает ли он отрицательную эмоцию страха или положительную эмоцию боевого возбуждения. Последняя является необходимым спутником военного призвания и военного таланта.

Бывают люди, для которых опасность является жизненной потребностью, которые стремятся к ней, и в борьбе с ней находят величайшую радость жизни. Из таких людей выходят обычно крупные военные деятели.

Самый яркий пример - Суворов.

«Всякий раз, когда ему приходилось провести несколько лет вне боевой обстановки, он начинал буквально хиреть. Образно выражаясь, он хорошо спал только под грохот пушек. Так было с ним всю жизнь, вплоть до глубокой старости» (32, стр. 58). «Весь смысл жизни для него заключался только в трех словах: армия, война и бой; вне этих слов он не знал истинного счастья» (27, стр. 73). В 1770 году во время первой польской кампании, оказавшись в течение некоторого времени вдали от боевых действий, он пишет одному знакомому: «Здоровьем поослаб, хлопот пропасть... Коликая бы мне милость, если бы дали отдохнуть хоть на один месяц, то есть выпустили бы в поле. С божьей помощью на свою бы руку я охулки не положил» (34, стр. 42). Двадцать с лишним лет спустя, во время второй польской войны, он находился в Финляндии, руководя постройкой укреплений. Как только начались военные действия, он стал «истинно несчастным человеком», рвался, как лев из клетки». «Постыдно мне там не быть, - писал он в то время. - Баталия мне лучше, чем лопата извести и пирамида кирпича. Мне лучше 2000 человек в поле, чем 20 000 в гарнизоне», «Я не могу оставить 50-летнюю привычку к беспокойной жизни... Я привык быть действующим непрестанно» (34, стр. 265, 750; 32, 173).

Интересная деталь: Петр Первый, человек с ярко выраженным и рано проявившимся военным призванием и талантом, имел особенное влечение ко всем бурным и опасным проявлениям «огненной стихии». «В стихии огня, в виде ли пушечной пальбы, фейерверка или пожара одинокого было для Петра что-то притягательное; он как, видно, не упускал случая побывать на пожаре» (4, стр. 210).

Вернемся к основному для нашей темы вопросу: всегда ли атмосфера опасности является «помехой для чистого разума»? Теперь мы можем с уверенностью ответить на него отрицательно: нет, не всегда. Если атмосфера опасности вызывает угнетающую эмоцию страха, она угнетает и умственную деятельность, но, если она создает положительную эмоцию «боевого возбуждения», она может усиливать и обострять работу ума.

Повышение всех физических сил и обострение умственной деятельности в атмосфере опасности - черта, отличающая всех хороших полководцев, хотя проявляться она может очень различно.

Бывают полководцы с относительно ровной и неизменной умственной способностью; их ум производит впечатление работающего всегда на полной нагрузке. Таковы, например, Петр Первый или Наполеон, но эта «ровность», конечно, лишь относительная. И у них обострение опасности вызывает повышение умственной деятельности. «Наполеон, по мере возрастания опасностей, становился все энергичнее», - замечает Тарле (39, стр. 315).

Другие полководцы характеризуются чертой, которую можно назвать своеобразной «экономией психических сил». Они умеют в острые моменты осуществлять максимальную мобилизацию всех своих возможностей, в обычное же время кажутся равнодушными, вялыми и мало активными. Правда, в это время у них может развернуться большая подготовительная работа, но она имеет глубоко скрытый, подпочвенный характер. Таков был Кутузов, в спокойные минуты производивший впечатление ленивого и беззаботного. Состоявший при нем дежурный генерал Маевский пишет: «Надо было еще поймать минуту, чтобы заставить его выслушать себя и кое-что подписать. Так он был тяжел для слушания дел и подписи своего имени в обыкновенных случаях». Приводя эту цитату, Тарле прибавляет: «Но в том то и дело, что в необыкновенных случаях Кутузов бывал всегда на своем месте. Суворов нашел его на своем месте в ночь штурма Измаила; русский народ нашел его на своем месте, когда наступил необыкновенный случай 1812 года» (40, стр. 117).

Но особенно показательны для нас в данной связи те военачальники, которые только в атмосфере опасности, только в обстановке боя могли обнаружить свой военный талант и силу своего военного ума. Таков, по-видимому, был Конде (le grand Conde), который «любил пытаться совершать невозможные предприятия», «но в присутствии противника находил такие чудесные мысли, что в конце концов все ему уступали» (49, стр. 30). Таков был маршал Ней, о котором Наполеон писал: «Ней имел умственные озарения только среди ядер, в громе сражения; там его глазомер (coup d'oeil), его хладнокровие и энергия были несравненны, но он не умел так же хорошо приготовлять свои операции в тиши кабинета, изучая карту» (53, т. IV, стр. 424). Еще более характерен в этом отношении другой наполеоновский маршал Массена. Наполеон, давая в своей «Итальянской кампании 1796 - 1997 гг.» его краткую характеристику, подчеркивает: «Он плохо продумывал распоряжения. Разговор его был мало содержателен, но с первым пушечным выстрелом, среди пуль и опасностей его мысль приобретала силу и ясность» (29, стр. 70). Это обстоятельство Наполеон отмечал всякий раз, когда речь заходила о Массене: «Талант его возрастал в крайней опасности», «он имел своеобразную привилегию - обладать столь желанным равновесием (между умом и волей. - Б.Т.) только под огнем: оно рождалось у него в присутствии опасности» (51, зап. 6/XI и 4-5/ХИ 1815 г.).

Такие лица, конечно, не являются первоклассными полководцами; они не пригодны для самостоятельного решения крупных оперативных задач, но едва ли в их ограниченности можно видеть некое прирожденное свойство. По-видимому, здесь дело идет об отсутствии достаточных знаний и, главное, об отсутствии необходимой культуры ума. Совершенно несомненно, однако, что у этих лиц чрезвычайно ярко выражена одна из важнейших сторон военного таланта: способность к максимальной продуктивности ума в условиях максимальной опасности. Без этой способности невозможна работа полководца. Чтобы разрешить в кратчайший срок те исключительно сложные задачи, которые выступают перед военачальником в решающие моменты операции, недостаточно сохранять нормальные силы ума. Необходимо то «окрыление и обострение способности суждения», которому изумлялся Клаузевиц как проявлению редкого величия духа».

4

В науке иногда может иметь ценность решение, неправильное в целом, но дающее глубокое, оригинальное и верное освещение отдельных сторон вопроса. В работе практического ума быть так не может. Нет основания называть гениальной деятельность полководца, неправильную в целом, т. е. в своих конечных результатах. Решение полководца, ведущее армию к поражению, будет плохим решением, хотя бы оно и содержало в себе глубокие, оригинальные и верные идеи и комбинации. Перед военачальниками вопрос всегда стоит в целом, и дело не столько в отдельных, хотя бы и самых замечательных идеях, сколько в возможности охватить весь вопрос и найти такие решения, которые являются наилучшими во всех отношениях.

Клаузевиц касался одной из самых важных особенностей ума полководца, когда писал, что на войне «влияние гениальности сказывается не только во вновь найденном оформлении действия, немедленно бросающемся в глаза, сколько в счастливом исходе целого предприятия. Восхищения достойны именно попадание в точку безмолвно сделанных предположений и бесшумная гармония во всем ходе дела, обнаруживающаяся лишь в конечном общем успехе» (14, т. I, стр. 159).

 Конечно, немало в военной истории примеров, где деятельность полководцев в отдельных сражениях и целых операциях поражает прежде всего силой творческого воображения, изобретением новых идей, комбинаций и приемов, которые сами по себе «достойны восхищения» и всегда это восхищение вызывали.

Таков Эпаминонд при Левктре и Мантинее, по словам Энгельса, первым открывающий «великий тактический принцип, который вплоть до наших дней решает почти все регулярные сражения: неравномерное распределение войск по фронту в целях сосредоточения сил для главного удара на решающем пункте (48, т. I, стр. 190, а также 146, 370).

Таков Александр у Иссы - заманивание врага преднамеренным отступлением - и в особенности при Арбелах - прорыв фронта противника, прохождение позади его центра и атака с тыла его правого крыла.

Таков Ганнибал, осуществляющий при Каннах меньшими силами окружение и почти полное истребление римской армии, а при Тразименском озере организующий засаду целой армией.

Таков Суворов у Кинбурна, у Фокшан и Рымника.

Таков Наполеон у Арколе, Ульма, Аустерлица и Ваграма.

Таков Кутузов в своих «мастерских» (по оценке Энгельса, 48, т. 1, стр. 391) движениях после занятия Наполеоном Вены в 1805 году, в Дунайской компании 1811 - 1812 гг. и особенно в гениальном фланговом маневре после оставления Москвы.

Очень часто, однако, в проведенной той или другой операции, заслуживающей в целом величайшего восхищения, нельзя выделить никаких идей, комбинаций или приемов, которые привлекали бы внимание сами по себе, поражали бы своей новизной и оригинальностью. Отсюда - недоумение: в чем же проявляется сила ума полководца?

Такова, например, была логика рассуждений Прудона, который развенчал Наполеона на том основании, что его «талант составляла исключительно единственная мысль..., попадать в расположение сил неприятельских, разбросанных по частям, чтобы их последовательно истреблять». Действительно, мало оснований называть человека гением только за то, что он придумал одну единственную и, в сущности, довольно простую мысль.

Совершенно правильный ответ Прудону был дан Драгомировым, писавшим: «Прудон, очевидно, не понимает, что тут дело и гениальность вовсе не в идее, которая последнему дураку понятна, а в умении разгадать положение противника, понять, куда нужно поместиться, уловить минуту, когда поместиться, затем, поместившись, на этом не успокаиваться, а иметь решимость немедленно наносить удары, да еще со строгой оценкой того, в какой последовательности их наносить» (10, т. 2, стр. 79). Иначе говоря, дело не в отдельной, абстрактно взятой идее, а в целостном решении конкретного вопроса, и притом решении «ответственном», т. е. неотрывном от исполнения.

Итак, только рассмотрение целостного решения в его неразрывном единстве с исполнением, а никак не оценка отдельных идей или комбинаций, взятых абстрактно, дает понятие о работе ума полководца.

«Все великие полководцы древности, - сказал однажды Наполеон, - и те, которые впоследствии достойно шли по их стопам, совершили великие дела, только сообразуясь с естественными правилами и принципами искусства, то есть правильностью комбинаций и продуманностью отношения средств к их следствиям, усилиям к препятствиям» (51, зап. 14/XI 1816 г.). У подлинно большого полководца само задумывание операции, само рождение замысла уже включает в себя соразмерение со средствами, и в этом-то и заключается самое важное и самое трудное.

В теоретической деятельности, в частности в научной работе, можно различать умы конкретные и умы абстрактные. Дюгем сделал попытку с этой точки зрения провести различия между некоторыми крупнейшими физиками последних столетий. Некоторые из них «обладали замечательной способностью представлять в своем воображении сложное целое, образуемое разнородными объектами; они схватывают эти объекты одним взглядом и не нуждаются в том, чтобы близорукое внимание направлялось сначала на один объект, потом на другой; и этот единый взгляд не является смутным и неопределенным; он точен вплоть до мелочей; каждая деталь отчетливо воспринимается на своем месте и в своем относительном значении». Таковы конкретные умы. Для других «представлять себе в своем воображении очень большое количество объектов и притом так, что все они усматриваются сразу, во всей сложности их взаимоотношений... - операция не возможна или, во всяком случае, очень трудная... Но зато они без всякого усилия постигают идеи, очищенные в результате абстракции от всего того, что может опираться на чувственную память; они ясно и исчерпывающе схватывают смысл суждения, связывают такие идеи». Это - абстрактные умы, осуществляющие заметную «интеллектуальную экономию» путем «сведения фактов к законам, а законов к теориям» (цит. по 58, стр. 403, 406).

Во всех областях научного творчества представители обоих типов ума могут достигать больших, а иногда - великих результатов. Но в военном деле конкретность мышления - необходимое условие успеха. Подлинный военный гений - это всегда «гений целого» и «гений деталей».

Таков был, например, гений Наполеона. Эта черта ярко бросается в глаза уже в первом его военном подвиге. Под стенами Тулона молодой Бонапарт выдвинулся не только тем, что изобрел замечательный по простоте и правильности план взятия крепости. Не менее достойно внимания, что он уже тогда сумел сочетать «изобретение планов» с непрерывной и самой активной заботой о бесчисленном количестве текущих организационных мелочей. Целые дни он проводил на батареях; он добывал орудия и снаряды к ним, доставлял лошадей, отыскивал артиллерийских офицеров, нес службу и за инженеров, так как в первые месяцы в осадной армии не было ни одного инженера, а инженерных работ было множество (29, «Осада Тулона»). Таким же в основном остался он и на всем пути к вершине своей военной славы. Описывая подготовку к Египетскому походу, Тарле замечает: «Тут еще больше, чем в начале итальянской кампании, обнаружилась способность Наполеона, затевая самые грандиозные и труднейшие предприятия, зорко следить за всеми мелочами и при этом нисколько в них не путаться и не теряться - одновременно видеть и деревья, и лес, и чуть ли не каждый сук на каждом дереве» (39, стр. 51). Находясь в зените своей военной карьеры, подготовляя поход 1806 г., он сам «заботится о деталях организации войск; занимается башмаками, хлебными рационами, числом допустимых повозок на корпус, числом ординарцев при генералах разных рангов» (59, т. I, стр. 129).

И Наполеон не только сам был таким. Этого же он хотел от подчиненных ему генералов. Набрасывая в своей «Итальянской кампании» несколькими фразами характеристику Массены, он не забывает отметить, что знаменитый впоследствии маршал «плохо заботился о хозяйственно-административной части» (29, стр. 70). В этой же «Итальянской кампании» он дает такую характеристику молодому генералу Стенгелю, командовавшему кавалерией и убитому в сражении при Мондови: «В нем сочетались все качества молодости с качествами зрелых лет. Это был настоящий боевой генерал. За два или три дня перед смертью, когда он первым вошел в Лезеньо, туда несколькими часами позже прибыл главнокомандующий, и чтобы последний не потребовал, все было уже готово: дефиле, броды разведены, проводник найден, священник и почтмейстер опрошены, сношения с жителями налажены, в различных направлениях высланы шпионы, письма с почты захвачены, и те из них, которые могли дать сведения военного характера, переведены и просмотрены, приняты меры для оборудования военных складов» (29, стр. 50). Как высоко ценил Наполеон у полководца умение позаботится о всех мелочах! В «Итальянской кампании» он вообще на подобных деталях, касающихся поведения отдельных военачальников, не останавливается, а здесь сделал исключение. Очень уж запомнился ему этот случай как пример образцового поведения командира.

Такое внимание к мелочам вовсе не есть специальная особенность Наполеона и его «школы»; это черта, свойственная всякому подлинно большому полководцу.

 «Одной из отличительных способностей Петра Первого была, по характеристике М.М. Богословского, способность «при усиленном напряжении внимания к одному главному делу... помнить с большой точностью и заботиться о разных мелочах» (4, стр. 324).

Неистовый и страстный Суворов умел с не меньшей тщательностью и кропотливостью заботиться о самых прозаических «мелочах». Доказательством тому - многочисленные его приказы - приказы, не просто носящие его подпись, но им самим сочиненные и написанные. Вот отрывок одного из приказов 1793 года, самый слог которого выдает своего великого автора: «Драгоценность наблюдения здоровья в естественных правилах: 1) питье, квас; для него двойная посуда, чтобы не было молодого и перекислого. Если вода, здоровая и несколько приправленная. 2) пища; котлы вылуженные; припасы здоровые; хлеб выпеченный; пища доваренная, не переваренная, не отстоянная, не подогрета, горячая и для того, кто к каше не поспел, лишен ее... не тот раз воздух!» (23, стр. 38). Не менее поучительны с этой точки зрения суворовские диспозиции, например, диспозиция к первому поиску на Туртукай (см. 33, т. I, стр. 151), диспозиция к штурму Праги (34, стр. 344) и, наконец, знаменитая диспозиция штурма Измаила, в которой «указано было все существенное, начиная от состава колонны и кончая числом фашин и длиной лестниц» (33, 1, стр. 397).


Для комментирования необходимо зарегистрироваться на сайте

  • <a href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX" data-mce-href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX">InstaForex</a>
  • share4you сервис для новичков и профессионалов
  • Animation
  • На развитие сайта

    нам необходимо оплачивать отдельные сервера для хранения такого объема информации