КОНСЕРВАТИВНО-ЭВОЛЮЦИОННАЯ МОДЕЛЬ МОДЕРНИЗАЦИИ ОБЩЕСТВА В РУССКОМ МОНАРХИЧЕСКОМ КОНСЕРВАТИЗМЕ

Обозреватель - Observer 2005 №10 (189)

КОНСЕРВАТИВНО-ЭВОЛЮЦИОННАЯ МОДЕЛЬ МОДЕРНИЗАЦИИ ОБЩЕСТВА В РУССКОМ МОНАРХИЧЕСКОМ КОНСЕРВАТИЗМЕ

А.Матюхин,

кандидат социологических наук 

         В свете современных российских реформ, катастрофичности их последствий появляется необходимость обращения к важной, но малоизученной проблеме - модели модернизации, методологии общественных преобразований в русской консервативно-монархической доктрине.

         Русские монархисты как яркие представители консервативной доктрины всегда отстаивали необходимость сохранения политических, национальных и культурных основ социальной жизни в том виде, в котором они сложились в результате исторического развития народа. Взгляд консерватора на историю и преобразование общества в своей глубинной основе противостоит взгляду политического радикала, сторонника революции. Чтобы лучше понять сущность консерватизма, оттолкнемся от противного - попытаемся понять логику сторонников радикально-революционных идей.

         Революционная модель модернизации в своей основе предполагает радикальное преодоление сложившихся общественно-исторических реалий, устоев и традиций (в революционной теории они получают статус "пережитков" - образцов, несущих на себе пороки всего старого, несправедливо устроенного общества), системную перестройку и создание принципиально нового социума на базе определенного социально-политического проекта. Отсюда именно революция как коренной перелом и качественное обновление в процессах развития общества признается сторонниками радикальных идейно-политических течений основным ме- ханизмом реализации своих программ, моделей общественного устройства.

         Радикализм всегда максимально ориентирован на скорое и реальное достижение политических целей через революционный перелом в обществе. Радикалы требуют не просто реформ существующей политической системы, а немедленного и полного ее уничтожения, и создания на ее месте принципиально нового социального и экономического порядка. При этом революция, даже являясь негативной, насильственной по своим методам, часто трактуется сторонниками радикальных идей как средство достижения нравственных целей - более гуманного и справедливого Общества Будущего.

         В связи с этим можно привести мнение Н.А.Реймерса (1894-1964 гг.) - крупного русского политического философа послеоктябрьского зарубежья, который указывал на господствующее положение этической компоненты в любых революционных теориях. Анализируя содержание "правых" (консервативных) и "левых" (революционных) доктрин, он находил их коренное отличие в том, что "левый тип мышления" всегда является моральным, в то время "правый тип мышления" - правовым. По мнению Реймерса, право, в противоположность морали, отличается определенностью, то есть стремлением осуществить "положительность нормы" в пределах того или иного социального объединения, отличного от других. Отсюда характерной чертой правых является "национализм" - как желание ограничить значимость норм пределами своей общины или государства. Поэтому "правые" "склонны к оппортунизму" в области содержания законов, так как придают этому содержанию второстепенное значение.

         Но для "левых", наиболее важным представляется осуществление определенного содержания норм именно морального порядка. Эти нормы априори отличаются универсальностью, "общечеловечностью", и "безразличием" к специфике их реализации в пределах того или иного исторически сложившегося социума. Поэтому главными признаками "левого мышления" Н.А.Реймерс называет "универсальность" и "интернационализм"1.

          Действительно, для революционных радикалов всегда было свойственно оперирование моральными категориями с одновременной апелляцией к глобальному человечеству. Поэтому часто радикалы противопоставляли интернационализм своих политико-моральных целей любым формам национализма и патриотизма.

         Так, например известный аргентинский революционер Э.Малатеста высказывался за "свободное открытие всех границ, братство всех народов", и призывал бороться "против всех предрассудков патриотизма"2.

         Для политических радикалов предшествующая история человечества является лишь преддверием, подготовительным периодом, формирующим предпосылки становления нового, более прогрессивного общества, наступления Новых Времен. Отсюда характерно отношение революционеров к "старым формам", ко всему традиционному, устоявшемуся как к "пережитку", "помехе" на пути поступательного прогресса к желанному общественному идеалу.

         Так, например, знаменитый русский теоретик анархической революции М.А.Бакунин писал о необходимости радикального обновления не только политической, социальной, экономической, но и духовной сферы в жизни общества, но и считал, что в человеческом сознании следует разрушать такие предрассудки и "фетиши" как "Бог", "власть", "государство", "религиозные установления, взгляды и учреждения", "Метафизические Законы Истории" и т.д.3.

         При этом характерно, что М.А.Баку-нин связывал с "революционным вдохновением" радикальный слом старого мира и возможность нового социального конструирования: "В революции - писал должно быть 3/4 фантазии и 1/4 действительности"4.

         Возвращаясь к позиции консерваторов, следует отметить, что русские монархисты как яркие приверженцы консервативных ценностей, наоборот, всегда были всегда сторонниками традиций - подтвержденных опытом жизненных форм, которым, в силу этого, придавался статус безусловных социальных и культурных самоочевидностей. Традиция для них - это всегда хранилище истины, непрерывно воспроизводящая определенные ценностные представления, духовные ориентиры и критерии легитимации, как выражение спонтанных, подлинных потребностей общества. Традиция для них символизирует собой и акт непрерывности истории, где прошлое воспринимается как наследие, негативные стороны которого также требуют бережного отношения. И, наконец, традиция в монархизме, это всегда то, что обеспечивает положительность права в пределах определенного, исторически сформировавшегося социума, или, по словам Н.А.Реймерса, подчинение законам не в зависимости от санкций, а в силу привычки, то есть "с наименьшей затратой сил"1. 

         Поэтому для русских монархистов была характерна абсолютизация идей преемственности и стабильности в историческом процессе при сохранении традиционных форм общественной жизни. Воспринимая историю развития народа как органическое целое, монархисты отрицали правомерность принесения в жертву проектам социального переустройства тех ценностей, устоев и жизненных форм, которые носят природно-социальный характер, интерпретируя это часто как отрыв от традиции, "от корней" и переход в историческое небытие. Человек, были уверены они, не вправе брать на себя миссию преобразования мира в силу ограниченности своего разума, принципиально неспособного предвидеть все последствия своего вмешательства, которые могут оказаться катастрофическими для общества. По словам того же Н.А.Реймерса, монархисты склонны рассматривать всех прожектеров "как самых опасных преступников - более опасных нежели сумасшедшие и убийцы"1.

         Так, например, К.П.Победоносцев называл "прожектеров" и революционеров "политическими шарлатанами и невеждами", которым нравится "творить из ничего", и разрушать предания и обычаи, созданные народным духом и историей5. В своем "Московском сборнике", он с тревогой писал о современном состоянии анархии и хаоса в умах, об увлеченности русской интеллигенции радикальными идеями всеобщего разрушения во имя осуществления "дикого своего идеала на земле". 

         К.П.Победоносцев с пессимизмом отмечал, что "реальное здоровое воззрение уступает место воззрению отвлеченному от жизни и фантастическому"5. 

         Во второй половине XIX в. в среде русских консерваторов радикально-негативные умонастроения, анархическое, по своей сути, отрицание традиций, устоев, авторитетов и утверждение автономной морали было, принято определять как нигилизм. Нигилистами ("нигилианистами") еще в религиозной европейской литературе Средневековья называли представителей еретического учения, отрицавших догмат о человеческой природе Христа. Но в России, с подачи М.Н.Каткова*** , слово "нигилизм" получило новое звучание. Им стали означать позицию жесткого отрицания сложившихся реалий, негативное отношение к существующим государственным, церковным, семейным институтам, традиционной религиозной морали, этическим нормам и нравам, проповедь разрушения ради самого разрушения, а в узко-политическом контексте под этим термином стали понимать теорию и практику революционной борьбы в России, начиная с деятельности Н.Г.Чернышевского, М.А.Бакунина, П.Н.Ткачева и П.А.Кропоткина.

         По мнению Р.Пайпса, сам русский консерватизм после 1860 г., представлял собой теорию антинигилизма, попытку создать альтернативу страшному призраку "нового человека" Чернышевского, представшего перед русским обществом6.

         Если, например, М.А.Бакунин в "нигилистах" усматривал "жизнь, энергию, честную сильную волю"7, а другой русский анархист П.А.Кропоткин в "Записках революционера" определял нигилизм как "борьбу за индивидуальность"8, то Ф.М.Достоевский характеризовал "нигилизм" как "главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом"9.

         Один из крупнейших философов консервативного направления второй половины XIX в. Н.Н.Страхов (1828-1896 гг.) отмечал: "Нигилизм есть движение, которое в сущности ничем не удовлетворяется, кроме полного разрушения". Он считал, что нигилизм держится на "извращенном религиозном чувстве", отрицает наличие в современном обществе положительных черт политического и нравственного свойства и поэтому возводит в абсолют разрушение и кровопролитие10.

         В начале ХХ в. в консервативных кругах термин "нигилизм" прочно вытесняется понятием "анархизм", которое получает расширенное толкование как обозначение всех антитрадиционных, антимонархических сил, использующих крайние, радикальные методы борьбы для достижения своих политических целей. Популярности слова "анархизм" в этот период способствовала активная революционная и террористическая деятельность самих анархических организаций и групп, которая имела громкий общественный резонанс.

         "В анархистах или в крайне левой, - отмечал, например, в 1912 г. В.В.Ярмонкин, - не ищите ни правды, ни справедливости, ни каких-либо идеалов прогресса и свободы, могущих основываться только на любви к Богу и ближним. В кипящей злобе и ненависти она перешагнула все понятия о нравственности и о душе человека... Грабежи, насилия, поджоги, убийства есть прямое действие этой партии. "Чем хуже, тем лучше", вот ее безумный девиз"11.

         Н.И.Черняев характеризовал анархизм как явление антимонархическое и одновременно антиобщественное, ссылаясь при этом на позицию М.А.Бакунина и С.Г.Нечаева, которые видели основу революционного анархического движения в "разбойничьем люде" - "подонках общества". Отмечая, что эти признания Бакунина и Нечаева - "своего рода хвала нашему самодержавию", Н.И.Черняев высказывал сомнение в возможности "всероссийской анархии" совершить государственный переворот. "Русский разбойничий люд, - пишет он, - пригоден не для цели антимонархической революции, а для кровавых бунтов, не имеющих никакой определенной политической программы". Отсюда Н.И.Черняев делал вывод, что "антимонархическая революция положительно невозможна в России"12.

         Необходимо подчеркнуть, что идейное и политическое противостояние партии монархистов второй половины XIX - начала ХХ в. шло на двух направлениях. Помимо политических радикалов, представлявших весь спектр революционных сил, своих противников монархисты видели и в либерально-прогрессистском лагере, представителями которого сам факт "неограниченного самодержавия" оценивался в качестве основного критерия отсталости России по сравнению с "ушедшими вперед" странами Запада. Рассматривая традиционную монархическую Россию как архаичный культурный тип, как "царство тьмы", прогрессисты настаивали на необходимости "догоняющей" модели развития, призывали к проведению "европейских реформ". Это, по мнению русских монархистов, являлось не менее опасной тенденцией разрушения самобытных начал российского общества, вело к уничтожению традиционных институтов и жизненных укладов, и, наконец, прерывало возможность собственной национально-исторической эволюции.

          Но закономерен вопрос:

          Являлись ли представители консервативно-монархической доктрины принципиальными противниками преобразований, жесткими охранителями, "тянущими страну в прошлое", косными ретроградами, всеми силами препятствующими "поступательному движению вперед"?

         Была ли у них альтернатива - своя программа реформ, своя методология модернизации?

         К сожалению, в общественно-политической и учебно-политологической литературе последних десятилетий эта тема не нашла достаточного отражения, а образ монархиста как реакционера-черносотенца прочно закрепился в массовом сознании. Между тем, та консервативно-эволюционная модель модернизации, которая была выработана идеологами монархизма второй половины XIX - начала ХХ в., заслуживает самого пристального внимания.

         В основе этой модели лежали идеи непрерывности исторического процесса, преемственности в общественном развитии, постепенности преобразований и прагматического реформирования**. Монархисты были убеждены, что любая реформа должна мыслиться как продолжение некой логики истории, а историческое здание жизни народа должно перестраиваться постепенно, в соответствии с этой логикой.

         "Образ будущего" в контексте по-добной модернизации не отделяется от прошлого: будущее должно опираться на прошлое, генетически  вы-растать из него на основе уже существующих структур.

         По мнению представителей консервативно-монархической доктрины, сам процесс поступательной эволюции не противоречит самобытным началам, а наоборот, взаимосвязан с ними, так как подлинная самобытность реализуется в истории только посредством саморазвития, на основе своих уникальных, цивилизационных потенций и с опорой на собственную традицию. 

         В отличие от революционного варианта модернизации у политических радикалов, предполагающего коренной слом, абсолютное разрушение основ старой социальной системы и кардинальную перестройку общественно-экономических структур, консервативная модель предусматривала постепенную замену определенных, единичных факторов общественной жизни другими единичными факторами, при стабильном функционировании системы в целом. Результаты конкретных преобразований, таким образом, должны были достигаться путем постоянного развития и реформирования традиционных структур и институтов, а не тогда, когда их начинали бы строить заново. Сама реформа должна быть нацелена на совершенствование и обновление уже существующего "порядка вещей" без отказа от основополагающих принципов общественного устройства, традиционных ценностей и культурных норм.

         Русские монархисты были уверены, что в этом случае традиция не противостоит инновации, так как сами инновации выступают результатом действия механизма саморазвития, то есть процессов функционирования, совершенствования и неразрушительной адаптации самобытной социальной системы к окружающему миру в ходе исторической эволюции. Инновации должны вноситься именно для обеспечения динамизма уже существующих структур, при сохранении стабильности системы в целом.

         Суть подобной консервативной модернизации была образно выражена, например, К.Н.Леонтьевым как создание новых форм на старой почве13. Следует также подчеркнуть, что такая модель эволюционного реформирования в монархистской доктрине выступала ни чем иным, как средством консервации, сохранения общественно-политической системы, являющейся ее объектом. 

         Отметим, что обращение к цивилизационным факторам развития, национальным вариантам модернизации активно началось использоваться в русском консерватизме после выхода в свет книги Н.Я.Данилевского "Россия и Европа" (1871 г.). В ней, в противовес евроцентристской, однолинейной схемы общественного прогресса, выдвигалась теория "культурно-исторических типов" - как самобытных, локальных и замкнутых в себе цивилизаций, способных к саморазвитию, благодаря сообщенной им божественной энергии. По убеждению Н.Я.Данилевского, основы цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются цивилизации другого типа. Поэтому подлинное развитие возможно лишь в рамках определенной национально-цивилизационной структуры, при условии сохранения самоидентичности и органической целостности. Среди 12 цивилизаций всемирной истории (египетская, китайская, романо-германская и т.д.) Данилевский особенно выделял "молодой" славяно-русский культурно-исторический тип, вступающий в период своего "расцвета", и потенциально способный занять ведущее положение в мировой культуре и политике14. 

         Одним из первых, кто обосновал принцип консервативного реформизма самобытного российского общества, был кн. В.П.Мещерский (1839-1914 гг.). В своих "Речах консерватора" (1877 г.) он писал о необходимости таких реформ, которые не приводили бы к разрушению существующего строя, традиционных институтов, а лишь способствовали бы качественному улучшению жизни общества и укреплению национальных основ: "Наш внутренний строй должен оставаться неподвижным как основа реформ". В.П.Мещерский называл эту "неподвижность внутреннего строя" непременным условием дальнейшего исторического развития страны, и подчеркивал, что любые реформы должны быть согласованы с действительными потребностями народа, а не слепо копировать те или иные образцы, так как это приведет к "страшному разладу" между властью и обществом*. 

         Конструктивные и национально ориентированные реформы, по мнению В.П.Мещерского, должны быть "тихими": без потрясений, постепенными и незаметными для общества. Он подчеркивал, что истинными реформаторами являются вовсе не либералы и не радикалы, а именно консерваторы, которые "двигают тихо и почти незаметно жизнь вперед. Они сосуды, сберегающие заветы русской веры, русской народности, русской семьи и будущности своего государства"15.

         В свою очередь, И.С.Аксаков отмечал, что "состоятельным" может быть лишь то общественное развитие, которое "произрастает на народной почве", эволюционирует и прогрессирует в соответствии с закономерностями национального исторического пути, в то время как развитие "чуждое основным началам народности" - это вовсе не прогресс, а "искажение общественной жизнедеятельности", "расстройство органических отправлений", "уродство", "болезненное состояние" государства и общества. 

         "Вне народной почвы, - замечал И.С.Ак- саков, - нет основы, вне народного нет ничего реального, жизненного, и всякая мысль благая, всякое учреждение, не связавшееся корнями с исторической почвой народной или не выросшее из нее органически, не дает плода и обращается в ветошь"16.

         По убеждению М.Н.Каткова, "разумное преобразование" - это есть не что иное, как "улучшение существующего" - устранение недостатков в существующем порядке вещей, но при сохранении всего позитивного, жизнеспособного, "всего того, что удовлетворительно". Процесс преобразований он трактовал не как создание чего-то принципиально нового, а как придание существующему нового образца: "Правильное преобразование должно быть естественным развитием существующего, должно исходить из его собственных недр. Только такое преобразование имеет цену и цель"17. Поэтому, был уверен Катков, преобразования должны исходить из "условий живой действительности", а не из отвлеченных схем и теорий. В политически-целесообразном реформировании необходим приоритет частных изменений, а не системных, статусных реорганизаций, охватывающих целые сферы общественной и государственной деятельности.

         М.Н.Катков отмечал, что общественный прогресс со времен Петра I был "шаток и бесплоден" потому, что представлял из себя череду бесконечных реформ и реорганизаций, без учета реальных потребностей общества, когда "новизна следовала за новизной", но "одно не вытекало из другого", не было логическим продолжением и развитием уже созданного. "Мы каждый раз все начинали сызнова, как будто бы не было у нас прошедшего", - с горечью писал М.Н.Катков, и высказывал предположение, что без разумной консервативной политики Россия и в дальнейшем осуждена на бесконечно повторяющиеся циклы революционных переломов и системных перестроек, где каждый новый этап будет являться опровержением предшествующего, что, в итоге, приведет страну к исторической катастрофе.

         П.А.Логанов также указывал на то, что коренная "ломка установившихся форм и системы общественных и государственных порядков" всегда деструктивно влияет на органическое развитие народа18. Поэтому любые реформы, был уверен он, должны проводиться "с возможным сохранением существующих учреждений" и уже выработанных приемов, но без непроверенного историческим опытом новаторства. Реформы должны быть стратегически продуманы, выверены до мельчайших деталей. Только в этом случае они должны проводиться решительно и быть "влиятельными в желательном направлении".

         Цели любых преобразований, считал П.А.Логанов, должны быть доступны, понятны для всех, а результаты реформаторской деятельности должны стать ощутимы для каждого члена общества, повлиять на улучшение условий его жизни: "В основе реформы должны быть положены начала повсеместного влияния и легкой доступности для каждого ощущать ее применимость"18.

Примечание

         1 Реймерс Н.А. О "правом" и "левом" типах мышления. Париж, 1949. С. 6-10, 27, 31.

         2 I. Он. К творцам жизни. II. Малатеста Э. Наша программа. Издание Рабочей издательской Группы в Республике Аргентина, 1922. С. 17-18.

         3 Материалы для биографии М.А. Бакунина в 3-х тт. М., Л., 1928. Т. 3. С. 114.

         4 Цит. по: Боровой А. Бакунин // Михаилу Бакунину (1876-1926). Очерки истории анархического движения в России. М., 1926. С. 16.

         5 Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М., 1993. С. 96, 99, 99-100.

         6 Пайпс Р. Русский консерватизм второй половины девятнадцатого века. М., 1977. С. 4-5.

         7 Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огареву. Спб., 1906. С. 293.

         8 Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1988. С. 34.

         9 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. В 30-ти тт. Л., 1984. Т. 26. С. 129.

         10 Страхов Н.Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Спб., 1890. С. 74-75.

         11 Ярмонкин В.В. Монархизм и народовластие. Спб., 1912. С. 34-35.

         12 Черняев Н.И. О русском самодержавии. М., 1895. С. 59-62.

         13 Леонтьев К.Н. Избранные письма. СПб., 1993. С. 502.

         14 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 493-509.

         15 Мещерский В.П. Речи консерватора. Спб., 1877. Т. 2. С. 17.

         16 Аксаков И.С. Сочинения. В 7-ми тт. М., 1886-1887. Т. 2. С. 3-4.

         17 Московские ведомости. 1863. 24 июня.

         18 Логанов П.А. Самодержавие и правовой порядок. Варшава, 1906. С. 

            * Продолжение. Начало см. "Обозреватель-Observer". 2005. №№ 3-5, 7, 8.

М.Н. Катков впервые активно использовал термин "нигилизм" в серии своих статей 1861 г. при характеристике общественно-политической позиции своих оппонентов из журнала "Современник".

            ** Характерно, что для представителей консервативно-самодержавной доктрины с их вниманием к традициям, устоям и абсолютизацией моментов преемственности в общественном развитии именно наследственный монарх выступал носителем национальной идеологии, идущей из прошлого, воплощал в себе идею Родины, символизировал непрерывность и последовательность отечественной истории. (Прим. Авт.).

            *** В качестве примера таких неорганичных для страны преобразований В.П.Мещерский называл реформы Александра II.


Для комментирования необходимо зарегистрироваться на сайте

  • <a href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX" data-mce-href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX">InstaForex</a>
  • share4you сервис для новичков и профессионалов
  • Animation
  • На развитие сайта

    нам необходимо оплачивать отдельные сервера для хранения такого объема информации