РОССИЯ В ГЛОБАЛЬНОЙ КОНКУРЕНЦИИ

Обозреватель - Observer 2004 №4 (171)

РОССИЯ В ГЛОБАЛЬНОЙ КОНКУРЕНЦИИ

Михаил Делягин,

Председатель Президиума - научный руководитель

Института проблем глобализации,

доктор экономических наук

 Для "светлого будущего" России надо сменить элиту

Прогнозирование развития России традиционно идет "от достигнутого", на основе ее внутреннего потенциала, с лишь эпизодическим учетом влияния мировой экономической, политической и информационной среды. Это планирование, исходившее из собственного (в классическом случае - производственного) потенциала развития планируемого объекта, пренебрегая внешней средой его функционирования (спросом на его продукцию), обесценивает результаты анализа и делает их недостоверными.

Игнорирование международной конкурентной среды превращает традиционное прогнозирование в опасный инструмент самоуспокоения. Слабость кажется допустимой, так как оставляет "за рамками" рассмотрения последствия вызываемого ею ухудшения позиций во внешней конкуренции.

Наконец, недостаток традиционного подхода - необходимость прогнозирования решения внутрироссийских проблем. Это по вполне объективным и понятным причинам превращает прогноз в инструмент внутриполитической борьбы, что подрывает как его научную эффективность, так и доверие к нему.

Изложенное свидетельствует о необходимости дополнения традиционного подхода прогнозированием внешней, мировой среды существования страны. Эта среда устанавливает развитию общества внешние, не зависимые от него требования и ограничения и создает тот "коридор возможностей", в которых оно будет действовать, которые оно сможет или не сможет реализовать.

Это кардинально изменяет саму модальность прогноза. Не обязательные к исполнению пожелания, связанные с реализацией внутренних возможностей, сменяются категорическими императивами национального развития: внешними, объективными и не зависящими от состояния общества, без реализации которых оно не обеспечит себе приемлемого места в мировой конкуренции. Такой подход особенно важен для России, сохраняющей, несмотря на чудовищную и всеобщую деградацию, значительный потенциал мобилизации, но демонстрирующей абсолютную неспособность к необходимой модернизации в комфортных условиях устойчивого притока "нефтедолларов", характерного для последних лет.

Конечно, это требует усилий, организации и времени, не говоря уже о знаниях, во многом утраченных нашим обществом.

Глобализация и регионализация

Ключевая проблема современного человечества - его нарастающее разделение.

На рубеже XIX и ХХ вв. мир достиг исключительно высокой для тогдашнего развития интеграции, к которой сложившиеся к тому времени системы общественного управления оказались совершенно не готовы. В результате, устранив внутренние барьеры на рынках, эта интеграция предельно (вплоть до развязывания мировой войны) обострила конкуренцию между развитыми странами и привела к глубокому разделению человечества. Весь мировой экономический рост после второй мировой войны опирался на постепенное изживание этой сегментации, пока победа Запада в "холодной войне" не покончила с ней окончательно. 

Новое устранение барьеров на мировых рынках (модные сопоставления с интеграцией начала ХХ в. некорректны, так как сейчас наиболее значима интеграция на рынке услуг, тогда зачаточном) породило новые комплексы неодолимых проблем и, соответственно, новую волну сегментации.

Старая модель "роста за счет интеграции", обеспечивавшая развитие после войны, была в основном исчерпана уже к началу 90-х годов ХХ в. Пока не будет сформирована новая модель развития, о его высоких темпах и тем более устойчивом росте, - хотя бы развитых стран, образующих 70% экономики мира, - придется забыть.

Сегментация человечества идет сразу в нескольких направлениях, по нескольким критериям.

На поверхности - разделение между успешными и неразвитыми странами ("между богатыми и бедными", "между золотым миллиардом и остальным миром). Прогресс Запада и успешных стран Азии слишком заметен на фоне вымирающей Африки, содрогающейся в конвульсиях Латинской Америки, стагнирующей уже второе десятилетие Японии, деградирующих Восточной и особенно Юго-Восточной Европы и постсоветского пространства.

В начале 90-х годов разрыв между развитыми странами и остальным миром окончательно принял технологический характер: современные технологии слишком сложны и дороги, чтобы их могли не то что создавать, но даже применять относительно неразвитые страны. Это лишает их самой возможности эффективно работать - и, соответственно, лишает их будущего. Развитые страны осознают эту проблему преимущественно через призму "цифрового неравенства", которое ограничивает рынки сбыта производимой их корпорациями сложной дорогой высокотехнологичной продукции, а следовательно - и возможности их технологического прогресса.

На деле проблема глубже: рост эффективности информационных технологий привел к классическому "кризису перепроизводства" информационных (в широком смысле слова) услуг, то есть прежде всего к "перепроизводству ожиданий". Их объем слишком велик даже для глобальных рынков. Именно это - наиболее глубокая причина структурного кризиса, охватившего экономики развитых стран и мировую экономику в целом.

Расширение же глобальных рынков сдерживается не только бедностью населения развивающихся стран, но и культурным барьером: технологии пропаганды и даже обработки информации, разработанные для одной цивилизационной парадигмы, часто не воспринимаются в рамках другой или воспринимаются с принципиальными искажениями. Результат - ограничение рынков сбыта и, соответственно, сокращение притока ресурсов для дальнейшего прогресса информационных технологий Запада. Естественно, развитые страны будут прилагать все усилия для смягчения этого кризиса, которое не только лишает их перспектив безусловного мирового лидерства (из-за сокращения финансирования развития технологий), но и порождает внутренние проблемы, уже запустив процесс маргинализации части среднего класса - превращение "общества двух третей" в "общество половины".

Представляется крайне существенным, что системы социального обеспечения развитых стран, особенно США, ориентированы в конечном счете на фондовый рынок. Даже его стагнация подрывает всю систему социальной защиты Запада, ставя тем самым под вопрос главное завоевание западной цивилизации - "общество благоденствия". Ситуация усугубляется тем, что современные технологии делают условием достижения социального успеха адекватное воспитание и творческие способности, что делает достижение жизненного успеха невозможным для значительной части граждан развитых обществ, в первую очередь из относительно слабо обеспеченных слоев.

В краткосрочном плане кризис "цифрового неравенства" будут пытаться изжить попытками стимулирования развития бедных стран в гуманитарно-ооновском стиле. Но их противоречие текущим интересам практически всех ключевых сил развитых стран и сложность самой задачи обрекает их на неудачу.

Среднесрочные меры - попытки стимулирования "культурной экспансии" развитых стран для расширения информационных рынков за счет снятия "культурного барьера". Поневоле посягая на цивилизационную идентичность осваиваемых обществ, они разрушают слабых и озлобляют сильных. Поэтому они связаны с другим среднесрочным способом смягчения кризиса - нагнетанием в мире напряженности для стимулирования военных (в широком смысле слова, то есть обеспечивающих безопасность общества) технологических разработок, которые остаются наиболее эффективным методом государственного стимулирования технологий.

Представляется совершенно очевидным, что данные подходы не могут быть признаны достаточными. Безусловно, не следует принимать во внимание апокалиптические прогнозы сравнительно безболезненной эвтаназии незападных цивилизаций, в том числе и потому, что в их в рамках ключевая проблема недостаточной для развития сложных и дорогих технологий емкости мировых рынков все равно не поддается решению.

Наиболее вероятный путь изживания кризиса "цифрового неравенства" - качественное удешевление и упрощение доминирующих технологий, а также переход к массовому применению качественно новых технологий, направленных на изменение человека (так называемый high-hume - в противовес традиционному high-tech). Помимо технологий управления и обучения, это биотехнологии (включая генную инженерию и применение стволовых клеток), а также социальные технологии, в сочетании с информационными вырастающие в своего рода "социальную инженерию".

Вопрос об областях применения этих "закрывающих" технологий (они "закроют" не только отрасли, но и, соответственно, целые страны), темпах их распространения и конкретном влиянии на глобальную конкуренцию остается открытым. Наиболее вероятным представляется их скрытое, не афишируемое распространение в успешных развивающихся странах, проявляющееся внешне через резкий рост производительности труда. Первоначально их явное распространение будет блокироваться транснациональными корпорациями (ТНК), но ухудшение конъюнктуры и обострение конкуренции может спровоцировать какую-либо из этих корпораций на их масштабное применение, что станет началом глобального технологического переворота. Социальные последствия последнего, как обычно при таких переворотах, представляются ужасными.

Однако, помимо "цифрового неравенства", значимым фактором кризиса "информационного перепроизводства" является появление и превращение "культурного барьера" в значимый фактор международной конкуренции. Это признак того, что разделение человечества идет еще и по цивилизационному признаку. 

Социализм и капитализм конкурировали в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы. В частности, победу Западу принесло именно постепенное превращение революционно-мессианского сталинского общества во вполне буржуазное по своим ценностям и мотивациям брежневское. Экономический крах социализма и рыночные преобразования стали простым следствием этого превращения, неизбежным и в принципе автоматическим процесса приведения хозяйственного механизма в соответствие с характером общества.

Силовое поле, создаваемое противостоянием социализма и капитализма, удерживало в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы и преобразовывало в соответствии с ней весь мир. Исчезновение биполярной системы уничтожило это силовое поле, высвободив две новых, глобально значимых цивилизационных инициативы: исламскую, несущую мощный социальный заряд, и китайскую. 

Конкуренция между цивилизациями

Международная конкуренция стремительно приобретает характер конкуренции между цивилизациями. Кошмарный смысл этого факта проще всего понять по аналогии с межнациональными конфликтами, разжигание которых является преступлением особой тяжести в силу их иррациональности: их сложно погасить, так как стороны существуют в разных системах ценностей и потому не могут договориться. 

Участники конкуренции между цивилизациями разделены еще глубже. Они не только преследуют разные цели разными методами, но и не могут понять ценности, цели и методы друг друга. Финансовая экспансия Запада, этническая - Китая и религиозная - ислама не просто развертываются в разных плоскостях; они не принимают друг друга как глубоко чуждое явление, враждебное не в силу различного отношения к ключевому вопросу о власти, но в силу самого своего образа жизни. Компромисс возможен только в случае коренного изменения образа жизни, то есть уничтожения цивилизации как цивилизации. 

Таким образом, сколь-нибудь широкомасштабный и длительный компромисс в конкуренции между цивилизациями в принципе невозможен. Эта конкуренция бескомпромиссна и нарастает даже при видимом равенстве сил и отсутствию шансов на значимый успех. Она иррациональна - и потому опасна и разрушительна. Каждая из трех великих цивилизаций, проникая в другую, не обогащает, но разъедает и подрывает ее (классические примеры - этнический раскол США и имманентная шаткость прозападных режимов в исламских странах). Возможно, ислам станет "ледоколом" Китая по отношению к Западу примерно так же, как гитлеровская Германия и, в конечном итоге, сталинский Советский Союз стали "ледоколом" рузвельтовских США по отношению к старым колониальным империям Европы - Франции и, в первую очередь, Англии.

Вместе с тем рассмотрение традиционного "треугольника цивилизационных сил" (Запад - исламский мир - Китай) становится все менее достаточным для понимания современной глобальной конкуренции. Похоже, мы присутствуем при в высшей степени драматическом акте начала разделения Запада, - при начале расхождения между Европой и США. Экономическая конкуренция играет здесь второстепенную роль: пагубная для европейской экономики агрессия против Югославии и события 11 сентября 2001 года, когда Евросоюз спасал американскую финансовую систему, доказывают, что для европейцев теснота экономических связей с США доминирует над экономической же конкуренцией с ними.

Размежевание, более всего видное в различном отношении к иракскому кризису (ставшим, без всякого сомнения, важнейшим катализатором этого размежевания), свидетельствует не о политическом, но о более тонком и глубоком - мировоззренческом, ценностном расхождении двух обществ.

Американское общество ориентировано прежде всего на обеспечение конкурентоспособности. Правило, мешающее ему достигать эту цель, отбрасывается как анахронизм. США - боксер, который не пользуется на ринге ножом не потому, что это не принято, а потому, что за это засчитают поражение.

Европейское же общество стремится жить по установленному своду исторически сложившихся принципов (в целом разумных и гуманных), обеспечивающих ему комфорт. Это обрекает его на пассивность, догматичность, коллаборационизм - вчера перед лицом "советской угрозы", сегодня перед лицом склонного к экспансии исламского мира - и, соответственно, на относительную слабость в мировой конкуренции. Однако торопиться списывать Европу со счетов, даже с учетом ее внутренней неэффективности и разнородности, - значит совершать безусловную ошибку. Коллаборационизм и склонность к уклонению от конфликтов могут спасти ее, все более склоняющуюся к тютчевскому "А мы попробуем спаять его любовью, - а там посмотрим, что прочней", от вовлечения в широкомасштабные разрушительные конфликты.

При сопоставлении конкурентоспособности цивилизаций важно учитывать, что современные технологии парадоксальным образом придают новую жизнеспособность архаичным социальным организмам, которые:

- в силу архаичности или примитивности не воспринимают многие разрушительные для современных социальных механизмов технологии (так, традиции - лучшее оружие против пропаганды), и защищены от ряда современных вызовов (так, пренебрежение правами человека позволяет запретительно жестоко карать за наркоторговлю и оргпреступность);

- эффективно совершенствуют современные технологии (так, именно во время иранской революции впервые было применено многократное наложение магнитофонных записей религиозных призывов, качественно повышающее эффективность воздействия этих призывов на толпу);

- применяют современные технологии в отношении масс людей, еще не адаптировавшихся к ним, что кардинально повышает эффективность воздействия;

- получают расширяющуюся социальную базу в силу возникновения технологического разрыва между странами и внутри развитых обществ и увеличения из-за этого доли людей, не имеющих жизненных и социальных перспектив (так, ислам занимает нишу, освобожденную коммунизмом, принимая на себя его социально-психологическую функцию стремления к справедливости).

Ужесточение конкуренции

Ухудшение конъюнктуры ужесточает конкуренцию: в эпоху процветания она ведется за лишний кусок, в эпоху кризисов - за выживание. 90-е годы ХХ в. представляли собой эпоху бурного и самодовольного процветания развитых стран, победивших в "холодной войне", за счет переваривания ресурсов побежденной социалистической системы. 

Представляется принципиально важным отметить, что одним из ресурсов, наряду с капиталами, рабочей силой и технологиями является и платежеспособный спрос. Дополнительным фактором процветания 90-х годов стало высвобождение ресурсов развитых стран, отвлекавшихся на обеспечение безопасности (и порождавших относительно меньший по объему конечный спрос), и переброска их на потребление. Эта переориентация ресурсов стала одной из важных причин замедления технологического прогресса в 90-е годы. Основным направлением развития стала потребительская реализация технологических принципов, созданных в годы "холодной войны". Создание же новых технологических принципов, являющееся основой прогресса, как можно понять, практически прекратилось.

Вместе с тем 90-е годы ХХ в. были и эпохой глобальной конкуренции. 

Экономическая интеграция и снятие барьеров на рынках, дошедшие в эпоху глобализации до своего логического завершения, сделали глобальную конкуренцию всеобъемлющей и всепроникающей, превратив ее в ее собственную противоположность: из инструмента воспитания, развития и стимулирования неэффективных экономик в орудие их массового уничтожения.

На глобальных рынках, лишенных внутренних барьеров (как между регионами, так и между торгуемыми благами), в силу естественного развития появились глобальные монополии, которые немедленно начали загнивать. Плоды этого загнивания первоначально (в ходе мирового финансового кризиса 1997-1999 гг.) удалось отбросить в более слабые, развивающиеся страны, но уже с весны 2000 г. неблагополучие охватило и развитые экономики.

Другое убедительное проявление загнивания глобального монополизма - прекращение автоматического ослабления основных проблем мира (бедности, неграмотности, болезней, дискриминации, загрязнения окружающей среды) по мере увеличения богатств. 90-е годы ХХ в. стали первым десятилетием новейшей истории, когда экономические успехи человечества "в целом" сопровождались серьезным усугублением его конкретных проблем.

Это - признак объективной необходимости смены парадигмы развития.

Принципиально важно, что описанные тревожные симптомы проявлялись, если можно так выразиться, "в тепличных условиях" - на подъеме мировой экономики. Ухудшение мировой конъюнктуры ведет к ужесточению глобальной конкуренции и приобретению ей более разрушительного (для ее слабых участников) характера. В свете этого прогнозы двукратного роста мирового потребления энергоресурсов к 2020 г. (и, соответственно, угрозы возникновения их дефицита) представляются признаком высокой вероятности разрушения экономик стран Юго-Восточной Азии, на долю которых приходится основная доля прироста энергопотребления, их стратегическими более развитыми конкурентами. В предположении успеха "стратегии сдерживания" Юго-Восточной Азии мировое потребление, например, нефти к 2010 г. вырастет лишь на 17-20%, в то время как ее потребление в США - на треть.

Общим следствием ужесточения конкуренции является сужение возможности ее более слабых участников. Любое менее эффективное производство будет уничтожаться; соответственно, в конкуренции смогут участвовать обладатели либо уникальных преимуществ, либо наивысшей эффективности производства. (Здесь речь идет о коммерческой, рыночной эффективности, включающей эффективность технологий не только производства, но и управления, позиционирования на рынке и т.д. - вплоть до злоупотребления лоббированием, монополизмом и информационно-пропагандистскими технологиями, включая прямой обман).

На глобальных рынках подобное ужесточение конкуренции означало бы физическое устранение большей половины человечества как занятого в заведомо неэффективных производствах. Нереальность столь значимой катастрофы заставляет предположить, что выход будет найден. Его наиболее вероятное и уже наметившееся направление - переход от глобализации к регионализации: разделение единого общемирового рынка на систему региональных рынков, в рамках которых относительно менее эффективные общества в силу снижения остроты конкуренции смогут не только существовать, но даже и развиваться. 

В начале ХХ в. этот переход осуществлялся исключительно болезненным образом - за счет разрушительных мировых войн; есть основания полагать, что в настоящее время он будет существенно более мягким, а границы между региональными рынками - значительно менее жесткими.

Вместе с тем нельзя не отметить, что, чем слабее будут общества того или иного региона, тем более проницаемыми будут его экономические границы для глобальной конкуренции, - и, соответственно, тем менее эффективной будет регионализация.

Принципиально значимым направлением ужесточения глобальной конкуренции является дополнение конкуренции на рынках сбыта более жесткой конкуренцией на рынках ресурсов. Россия столкнулась с ней, когда обнаружила, что способность производить лучшие в мире, например, военные самолеты не значит почти ничего без способности обеспечить для их производства необходимые людские, финансовые и материальные ресурсы, перетекающие в иные сферы производства. Оказалось, что без помощи государства нельзя произвести из отличного металла просто хорошую машину: этот способ использования металла относительно менее эффективен, чем используемый конкурирующими производствами - и, значит, металл достанется им. То же самое происходит и с технологиями, рабочей силой, управленцами, интеллектом и финансами. Так, ужесточение глобальной конкуренции за финансовые ресурсы выливается для слабых стран в давление на них для либерализации валютного регулирования, облегчающей перелив капиталов в более привлекательные развитые страны.

Россия все еще располагает двумя уникальными преимуществами: пространством, позволяющим обеспечить необходимую мировой торговле трансевразийскую железнодорожную магистраль, и минеральными ресурсами, являющимися последней нетронутой природной кладовой мира. Однако общее ужесточение конкуренции за ресурсы развития означает, что нашему обществу уже в ближайшее время предстоит доказывать свою способность если не использовать эти ресурсы, то хотя бы владеть ими.

Так, наше право на уникальную возможность создания трансевразийской железнодорожной магистрали поставлено под сомнение укоренением влияния США в Средней Азии в результате целого ряда уступок нынешнего руководства России. В складывающихся условиях США и Китай имеют все необходимые предпосылки для того, чтобы уже в ближайшие годы договориться о маршруте железнодорожного транзита, огибающего Россию, - разумеется, не из "вредности", но из простого и естественного стремления избежать бюрократического паралича, нарастающего на ее территории. Это лишит российское общество важнейшего интегрирующего фактора и превратит его из потенциального моста между Европой и Юго-Восточной Азией в совокупность никому не нужных окраин значимых участников глобальной конкуренции - Европы, Китая, исламского мира.

Освоение природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока под международным, а не российским контролем и вовсе является в мире темой оживленных дискуссий, как минимум с 1996 г. При этом обобщение картин идеального мироустройства, к которому стремятся ключевые участники глобальной конкуренции, дает примерно одинаковую схему. По ней власть российского государства ограничена европейской частью России1, в которой сформировано вполне европейское по внешнему антуражу государство - своего рода гибрид излюбленных нынешним и прошлым поколениями российских либерал-реформаторов Португалии и Польши. Ресурсы же Сибири и Дальнего Востока находятся под внешним контролем и эксплуатируются авторами соответствующего подхода. ТНК даже готовы платить налоги через Москву - частью ради поддержания внешней цивилизованности в "Московии", частью в силу заведомо более выгодных условий ведения бизнеса. Ведь понятно, что выбить уступки из российских властей для транснациональных корпораций заведомо проще, чем из любого относительно демократического (то есть учитывающего мнение населения) государства относительно развитой страны.

Крупные российские корпорации, уже вынужденные позиционироваться в поле описанных интересов, как правило, ориентируются на интересы Запада как наиболее близкого цивилизационно и как единственного участника глобальной конкуренции, ориентированного на развитие бизнеса. 

Предстоящее столкновение интересов Запада (в котором США и Евросоюз, вполне вероятно, будут действовать порознь), Китая и исламской цивилизации на территории России должно как минимум регулироваться и балансироваться российским государством, которое одно из участников конкуренции способно осознавать специфику осваиваемой территории. 

Важным и до сих пор недооцениваемым фактором глобальной конкуренции за ресурсы представляется изменение климата. Его масштабы, скорость и причинность еще долго будут оставаться полем дискуссий, но наличие его изменений сознает любой человек с не отшибленной преобразованиями памятью. Изменение климата создаст угрозу уничтожения для многих благополучных обществ, обладающих значительными ресурсами и способными использовать их для изъятия "климатической ренты" у слабых обществ, которые изменение климата переместит в более благоприятные условия. К первым относятся, например, США и многие исламские государства, ко вторым - например, Россия.

Существенно, что, чем более отдаленной будет эта отчетливо осознаваемая угроза, тем больше времени будет у соответствующих обществ для реакции на нее и тем жестче и последовательней будет эта реакция, слабым провозвестником которой можно считать беспрецедентно жесткое давление Евросоюза на Россию по поводу ратификации Киотского протокола, осуществляемое по целому ряду каналов. В силу бесспорности изменения климата указанная реакция, как представляется, успеет в полной мере проявиться в ближайшие 10 и тем более в ближайшие 20 лет. 

Дробление субъектов конкуренции

Важный фактор глобальной конкуренции - расширение спектра ее субъектов, в том числе и за счет труднонаблюдаемых и даже вовсе не поддающихся наблюдению структур.

Так, весомой надгосударственной силой уже давно стали ТНК. Как правило, в конечном счете они стремятся к реализации интересов "страны базирования". Вместе с тем они занимают в мировой экономике "положение сильного", соответствующее положению США среди других стран, в силу чего их интересы, идеология и стиль ведения конкуренции наиболее близки к американским. Важно и то, что США создали наиболее совершенный механизм симбиоза крупных корпораций с государством, в силу чего их политика и интересы если и не совпадают, то, во всяком случае, дополняют друг друга наиболее гармоничным образом.

Значительная часть ТНК действует в рамках далеко не всегда формализованных и часто принципиально не поддающихся наблюдению групп и союзов. В сочетании со слабостью системы наблюдения за мировой экономикой и транснациональным бизнесом в целом это в большинстве случаев делает последнего неуязвимым для национальных и международных бюрократий "невидимкой".

Субъектом мировой конкуренции становятся также отдельные регионы тех или иных стран, которые в силу обладания значимыми ресурсами и эффективного управления оказываются более успешными, чем их страны в целом.

Значительную, хотя и скрытую роль в глобальной конкуренции играют разнообразные структуры, действующие внеэкономическими методами (многие из них стремятся не к прибыли, но к власти или влиянию в чистом виде).

Это религиозные и преступные организации, а также самостоятельные негосударственные структуры, ориентированные на решение отдельных проблем (как, например, антиглобалистское и экологические движения).

В эту же группу организаций входят спецслужбы ряда стран (в том числе и развитых), обладающие значительной степенью самостоятельности2.

Источником этой самостоятельности является распространенная более широко, чем это может быть признано, практика "самофинансирования спецопераций"3 (как представляется, во многом подпитывающая мировую наркоторговлю, нелегальную торговлю оружием и технологиями) и реализация слишком деликатных интересов не допускающих огласки методами (причем эти интересы носят как национальный, так и частный характер, включая интересы корпораций и частные интересы высших лиц соответствующих государств и спецслужб).

Упрощение коммуникаций, позволившее создавать эффективные сетевые структуры, распределенные не только в географическом, но и в правовом отношении (что минимизирует и юридический риск), резко повысило влиятельность всех негосударственных участников мировой конкуренции. Оно впервые позволило оказывать весьма значительное влияние на общество и отдельно взятому, не образующему никакой организации человеку, без них обреченному на полное бессилие.

Новая структура конкуренции практически не подвергается анализу; применение к ней стандартных подходов делает получаемые выводы неадекватными.

Современная глобальная конкуренция (частным, хотя и фундаментальным случаем которой является конкуренция между цивилизациями), ведется разнородными субъектами, преследующими несопоставимые цели и действующими разнородными методами. В силу фундаментальных различий в системе ценностей и образе действия они не способны понять друг друга, а значит - прийти к долгосрочному (не тактическому, заключаемому ради достижения локальной цели) соглашению.

Их общая цель - влияние на развитие человечества. 

В бизнесе эту роль выполняет прибыль, но глобальная конкуренция носит надэкономический характер и ведется за навязывание миру своей модели развития. Материальные блага оказываются не более чем побочным, хотя, безусловно, и полезным следствием успеха. В этом современная глобальная конкуренция напоминает биологическую: ее смыслом является экспансия в чистом виде4.

При сопоставлении сил участников глобальной конкуренции следует ориентироваться не столько на масштаб их деятельности (хотя он сам по себе служит важным ресурсом - залогом устойчивости), сколько на масштаб "ликвидных", относительно быстро высвобождаемых ими для достижения той или иной цели ресурсов. Учитывать надо все ресурсы, в том числе организационные, интеллектуальные и коммуникативные. Совершенно незаменимыми представляются такие ресурсы, как технологии управления обществом и склонность к агрессии (ибо стратегическая оборона и в условиях глобализации остается единственным гарантированным путем к поражению). 

Трансформация систем управления

Распространение технологий формирования сознания в корне подорвало эффективность не приспособленных к ним общественных и корпоративных систем управления. Их общими пороками стали самопрограммирование, отрыв от реальности, сосредоточение на пропаганде вместо решения реальных проблем и отгораживание от общества. Но вызов, брошенный им технологиями формирования сознания не менее десятилетия назад, породил стремление к восстановлению внутренней целостности управляемого общества хотя бы по отдельным значимым параметрам. Это стремление порождает усиление делегирования ответственности и перенос внимания с трансформации традиционных пирамидальных организационных структур в конструирование сетевых структур. Управление последними идет не столько прямыми воздействиями, сколько изменениями среды их функционирования (в первую очередь их информационной и финансовой компонент).

Нельзя исключить, что, наряду с осознанным совершенствованием систем управления людьми, происходит и их стихийная эволюция как некоторых целостностей, элементами которых являются образующие их менеджеры и, что не обязательно, управляемые структуры. 

Сохранение общественной идентичности

В ближайшее десятилетие первичным условием конкурентоспособности общества станет уже не эффективность госуправления, как сейчас, но сохранение общественной идентичности. Особую роль будет играть совершенствование и поддержание устойчивой системы общественных ценностей, действенно мотивирующих общество к достижению успеха в глобальной конкуренции.

Общество, не сознающее себя как обособленная целостность, участвующая в жестокой конкуренции, равно как и общество, господствующая в котором система мотивации не ориентирована на коллективный успех, обречены на поражение и разрушение. Пример дает не только СССР, но и ряд "конченых стран", еще четверть века назад представлявших собой хотя и не самые развитые, но все же стабильные, единые и обладающие определенными позитивными перспективами территории. 

Самоидентификация советского народа, базировавшаяся на жертвах гражданской и Великой Отечественной войн, а также на коллективном успехе в период "оттепели" (социальный, технологический и идеологический прорыв, символом которого стал полет Ю.Гагарина), разрушилась в период горбачевской "катастройки". Сегодня Россия стоит перед необходимостью обретения новой самоидентификации, что, как показывает история, не представляет собой принципиально неразрешимой задачи.

Так, самоидентификация американского общества была подорвана не только перед гражданской войной 1861-1865 гг., но и совсем недавно - в результате вьетнамской войны, в конце 60-х годов ХХ в. (когда обращенный к Никсону лозунг "объедините нас!" был не только предвыборным преувеличением).

Восстановление самоидентификации российского общества, "обретение субъектности", нужда в которой остра уже сейчас, может идти только на базе идеи "конструктивного реванша" в глобальной конкуренции и путем глубокой реидеологизации общества. Идеология одна способна соединить социальные и национальные группы в единый коллектив, сплоченно участвующий в мировой битве за рынки и ресурсы, а в конечном счете - за перспективу. Она же - единственный генератор энтузиазма, удесятеряющего как физические и административные, так и интеллектуальные силы общества.

Идеология принципиально отличается от религии и национализма открытостью, готовностью привлекать всех потенциальных союзников. Возникнув первоначально в социальном качестве, как орудие классовой борьбы, идеология по мере развития общественных отношений расширилась до понятия "образа жизни", блестяще реализованного в США и не до конца - в советском обществе. "Образ жизни" как идеология позволяет свести отторгаемых членов общества к минимуму, к тем, кто действительно несовместим с его целями и ценностями. Тем самым, обеспечивая наибольшую целостность, идеология обеспечивает и наиболее полное использование человеческих ресурсов данного общества.

Исключительная идеологизированность общества - одна из фундаментальных причин успешности США.

Еще в 1837 г. начинающий политик А.Линкольн впервые выдвинул тезис о необходимости "политической религии", почитающей Конституцию и законы США как религиозную догму.

Впоследствии, после жестокой и разрушительной гражданской войны, в ходе которой на своей территории широко применялась тактика "выжженной земли" американское общество сумело выработать такую "гражданскую религию", вводящую религиозную жесткость и нормативность в сферу важных для выживания общества вопросов его внутренней жизни. Объединяя людей разных вероисповеданий на основе их верности интересам общества, она стала прототипом современных общественных идеологий.

Предпринимаемая в России попытка восстановления целостности общества пока, насколько можно судить, остается в целом контрпродуктивной. После краха идеологии, ориентированной на складывание "новой исторической общности людей - советского народа", и попыток заменить ее заведомо непригодной для всего общества идеологией торжествующих спекулянтов, общественное самосознание упало на первичный, национальный уровень. Так как для многонациональной страны это смертельно опасно, государство (если забыть об анекдотических попытках ельцинского периода)5 инстинктивно попыталось обеспечить общественное единство на более высоком, чем национальный, уровне - на уровне религии.

Действительно, исторически Россия не только сохранилась в период феодальной раздробленности и татаро-монгольского ига, но и развивалась до создания Петром Первым национальной бюрократии именно на религиозной основе. Но путь, который был передовым еще каких-то пять веков назад, сегодня ведет в никуда: Россия соединяет представителей всех великих религий мира и атеистов. Деление на более чем сотню национальностей менее разрушительно, чем на несколько конфессий, из-за:

- размытости национального чувства (особенно у преобладающей нации - русских), сглаженного далеко зашедшим формированием наднациональной общности - советского народа;

- количественного и особенно культурного доминирования русских, хотя и подрываемого массовым вторжением более активных и сплоченных беженцев с постсоветского пространства;

- того, что разделение на множество относительно небольших групп, сдерживающих и уравновешивающих друг друга, меньше угрожает целостности, чем разделение на несколько крупных групп, неизбежно жестко отделяющихся друг от друга.

Идеологии, способной объединить и укрепить российское общество, в явном виде пока не существует. Между тем многие косвенные признаки - и, в частности, недооцениваемый интеллигентными наблюдателями оглушительный успех проекта "Владимир Путин" образца конца 1999 г. - начала 2000 г. - позволяют предположить, что основы этой объединяющей и мотивирующей идеологии уже стихийно выработаны обществом. Ее суть, как представляется, заключается в гармоничном соединении неотъемлемых насущных прав личности и необходимости патриотизма как единственного инструмента обеспечения этих прав в глобальной конкуренции. Понимание необходимости этих компонент достаточно четко, так как унаследовано от советского общества, которое последовательно и в целом успешно реализовывало их. Сегодня это идеология выработана на уровне ощущений и понимания и нуждается лишь в артикуляции, являющейся неотъемлемой функцией общественной элиты.

Подобно тому, как государство является мозгом и руками общества, элита представляет собой совокупность людей, участвующих в принятии значимых решений либо являющихся примерами для подражания - служит его центральной нервной системой, отбирающей побудительные импульсы и передающей их соответствующим группам социальных мышц.

Сегодняшняя российская элита не справляется со своими обязанностями даже не столько из-за развращенности длительным грабежом и разрушением собственной страны, сколько из-за вызванного этой развращенностью обессиливающего цинизма.

Отсутствие идеалов и энтузиазма, неспособность воодушевлять общество на решение ключевых задач делает российскую элиту совокупностью ничего не желающих (кроме личного благосостояния) и ничего не могущих "пикейных жилетов".

Поэтому категорическое требование выживания России в глобальной конкуренции - обновление элиты в процессе артикуляции ею уже нащупанной обществом созидательной идеологии. Представляется принципиально важным, что общественное требование "смены элиты" было одним из ключевых мотивов путинского проекта. Однако оно не было реализовано в силу того, что на фоне элиты, которую смогло создать новое руководство страны, старая, ельцинская элита выглядела едва ли не как образец эффективности и ответственности. В результате реальной смены элит не произошло: ельцинская элита осталась у власти как единственно возможный в сложившейся ситуации гарант относительной общественной стабильности. 

В процессе этого обновления общественная элита, помимо воодушевления, должна обрести и адекватность. Значение столь банального требования обычно недооценивается, хотя для современной российской элиты, привыкшей к немыслимому еще 10 лет назад уровню комфорта в обмен на реализацию интересов более сильных участников глобальной конкуренции (вместо национальных интересов), то есть прямому предательству, оно означает среди прочего и значительные материальные жертвы.

В частности, критерием практической патриотичности национальной элиты является форма ее сбережений: какими бы высокими мотивами не руководствовались ее члены, как целое она обречена действовать в интересах сохранения и приумножения собственных активов (материальных или нематериальных - влияния, статуса и репутации в значимых для нее системах, доступа к контактам и информации и так далее). Если эти активы носят чужеродный характер для соответствующего класса или общества или контролируются его стратегическими конкурентами, элита начинает реализовывать их интересы, окончательно превращаясь в условиях глобальной конкуренции в коллективного предателя общественных или классовых интересов6.

Как минимум это означает, что адекватная элита должна хранить личные средства в национальной валюте, а не в валюте своих стратегических конкурентов7 и стремиться к признанию своим народом, а не иностранными элитами.

Кроме того, она должна сознавать с беспощадной ясностью и полнотой, что в современных условиях глобальной конкуренции дружба возможна между народами, а между странами и обществами бывает только конкуренция.

Не вызывает никаких сомнений, что сегодняшняя Россия не соответствует этим требованиям и потому обречена на поражение в глобальной конкуренции. Чтобы изменить свое будущее, надо изменить саму Россию. 

Примечания

1  Границы этой "Московии" у различных участников глобальной конкуренции различны: одни готовы оставить нам Урал и все равнины Северного Кавказа, другие отрицают права России даже на Поволжье.

2  Здесь не рассматривается случай их разложения, обособления от государства и превращения фактически в самостоятельные корпорации, хорошо знакомый большинству читателей - разумеется, по литературе.

3  Классический пример - сделка "Иран-контрас": для вызволения захваченных дипломатов спецслужбы США продавали Хомейни оружие для войны с Ираком, направляя прибыль антисандинистским партизанам в Никарагуа.

Существенно, что эта операция, противореча всем (еще действовавшим в то время) нормам мирового права, соответствовала интересам США. Освобождение их граждан осуществлялось за счет истощения стратегических противников США в регионе (Ирана и Ирака) и способствовало борьбе против третьего врага - революционной Никарагуа.

Характерно, что, несмотря на все попытки раздуть скандал по внутриполитическим причинам, он был погашен, а выявленные виновники получили достаточно мягкое наказание.

4  Первым на это указал признанный герой и непризнанная жертва диссидентского движения А.Сахаров.

5  Автор никогда не забудет одного из отчетов группы, которой была поручена разработка "национальной идеи". Он включал следующую фразу: "В поисках национальной идеи мы прочитали много газет".

Классический пример - "казус Милошевича", который практически не сопротивлялся агрессии НАТО против Югославии в значительной степени потому, что материальные активы его семьи были размещены частью непосредственно в этих странах, а частью - в валютах этих стран. Успешные ответные удары, например, по Германии привели бы к обесценению средств в наличных марках и безналичных евро. Другим примером может служить крах Японии в начале 90-х годов, когда в мире было два "финансовых пузыря" - в Японии и США, и один из них надо было "прокалывать". Именно японская элита приняла решения, приведшие к "проколу" японского "пузыря", от которого японская экономика, еще недавно самая динамичная в мире, так и не смогла оправиться. Причина проста - японские капиталы глубоко проникли в американскую экономику, освоили американский рынок и справедливо считали главным условием своего успеха процветание именно США, на рынок которых они работали, получая за это мировую резервную валюту, а не Японии.

Однако ярчайший случай предательства классовых интересов из-за утраты контроля за собственными активами (причем нематериальными) дает нам царская охранка, практически создавшая организованное революционное движение в России (самая массовая и энергичная революционная партия - эсеры - не то что контролировалась, но и управлялась охранкой). В результате ради расширения собственного влияния (и финансирования) охранка раздула революционный костер, при первом же серьезном кризисе превратившийся в пожар, который смел все общественное устройство.

6  Отсюда, в частности, следует стратегическая обреченность исламского проекта, лидеры которого, в отличие от США, ЕС и Китая, хранят средства в валютах своих стратегических конкурентов и потому не могут эффективно противодействовать последним.


Для комментирования необходимо зарегистрироваться на сайте

  • <a href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX" data-mce-href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX">InstaForex</a>
  • share4you сервис для новичков и профессионалов
  • Animation
  • На развитие сайта

    нам необходимо оплачивать отдельные сервера для хранения такого объема информации